Базар

Питер, весна девяносто седьмого. Город еще дышал холодом, но солнце уже начинало робко пробиваться сквозь серые тучи. Рынок на Лиговке гудел, как укуренная пчелиная семья. Воздух стоял тяжёлый, насыщенный ароматами тухлой рыбы, копчёной колбасы и дешевого одеколона. Люди, будто на взводе, толкались, орали, хватали руками всё подряд, матерились, словно за это доплачивали.

Кашин стоял у мясного прилавка. Черная аляска с капюшоном, поднятым до ушей, плотно облегала его широкие плечи. Под курткой — “стечкин”, тяжело висевший на поясе, рядом с пачкой «Космоса» и зажигалкой в форме пистолета. Его лицо — камень. Суровое, с острыми скулами, тёмные глаза как ножи; жёсткие рыжеватые волосы почти ёжиком. Лицо бледное, с выраженными скулами, напряжённое. На лбу лёгкая складка, губы сжаты, взгляд колючий, прищуренный — он слушает, но внутри уже что-то кипит. Он не улыбался, никогда, разве что криво, когда в ком-то видел идиота.Он пришёл за мясом для Давида. Тот с утра клянчил устроить шашлыки на базе. Никто кроме Кашина не хотел топать на Лиговку. Да и кто бы рискнул перечить Даниле?

Очередь двигалась как умирающая черепаха. Перед ним стояла бабка, вся в платках, как будто её боятся сглазить. Ковырялась в мясе, принюхивалась, разглядывала прожилки, будто выбирала не лопаточный кусок, а ожерелье из плоти Господней. Даня уже заскрипел зубами, когда сзади кто-то резко толкнул его в бок.

Он чуть не выронил сигарету.

— Э, ты чё, чёрт, ослеп? — бросил он, даже не оборачиваясь.

Толчок повторился. Жёсткий, с вызовом. Звучит, как вызов.

Данила развернулся.

Парень. Молодой. Лет восемнадцать. Худая фигура, высокий, светлая куртка, выцветшие джинсы, чёлка лезет в глаза. Взгляд серый, упрямый, не отводит. Не дрожит. Не боится.

— Очередь общая, мужик, — сказал он, с явной усмешкой. — Ты не один тут.

Кашин молча уставился на него. Несколько секунд — тишина, только рядом бабка шептала что-то мяснику.

И потом резко, без слов, как всегда. Кулак Кашина врезался в челюсть парня так, что тот с хрустом свалился на прилавок, уронив ящик с солёными огурцами. Банки покатились, лопаясь на асфальте. Люди заорали. Кто-то рванул в сторону.

Но парень поднялся. Он сплюнул кровь, мотнул головой, будто это не боль, а азарт. И бросился в драку.

Он был горяч, неумел, но злой. Бил быстро, вслепую, пытался попасть в лицо, в грудь. Один раз ударил Кашина в губу — резко, смачно. Кровь хлынула, солоноватая, согревающая. Но Данила только хмыкнул. Сначала удар в солнечное сплетение — парень согнулся. Потом коленом в живот. Потом — по рёбрам. Парень задыхался, но не сдавался. Это и бесило.

Наконец, он упал на колени, хватая воздух, как будто тот стал платным.

— Запомни, щенок, — процедил Данила, глядя сверху вниз. — Здесь не Красноярск. Здесь тебя за такое в землю закопают. Очередь — не клуб. Не лезь, если не хочешь без зубов остаться.

Он развернулся, забрав мясо и сигареты, и ушёл под крики торговок и нервные взгляды прохожих. Оставил за собой кровь, огурцы и выбитое из равновесия утро.

***

Гараж на окраине Васильевского острова был базой — душной, прокуренной, как глотка Петербурга. Металлический запах бензина, кислый привкус дешёвого алкоголя и гитарные визги Юлика создавали атмосферу, в которой живут только те, кто уже давно перешагнул грань.

— Ты чё такой злой? — Ромадов глянул на Данилу, вытаскивая бутылку из-под верстака.

— Потому что ебаный мир опять лезет в мою личную территорию, — прохрипел Данила, закуривая новую «Космос».

— Подрались? — лениво спросил Хованский, откидываясь назад на стуле. — С кем хоть?

— С каким-то долбабом. Местный или не местный — похуй. Толкнул меня. Слово сказал. Я ему в ответ — кулаком. Всё честно.

— Мда… — Давид почесал затылок. — Может, не стоило? Мало ли кто…

Кашин не успел ответить.

Дверь распахнулась.

На пороге появился Слава Карелин.

Высокий, плотный, с вечно злым прищуром. Куртка в грязи, глаза налиты яростью, как будто он глотнул стакан кипятка.

— Ты чё, сука, сделал? — заорал он.

Кашин не сдвинулся с места. Только поднял глаза, лениво, как зверь, которого разбудили не в то время.

— А ты чё, пришёл орать? — сухо бросил он.

— Ты избил моего брата, мразь! — голос Славы сорвался. — Руслана! Ему восемнадцать, он с поезда только! Он не знал, кто ты! А ты ему чуть лицо не сломал!

Парни в гараже замерли. Давид взял нож. Юлик напрягся. Ромадов поставил бутылку на пол.

Кашин медленно встал. Вышел вперёд. Встал прямо перед Славой.

— Твой брат. — Он прошёлся взглядом по Карелину, как будто оценивал товар. — Значит, теперь ясно, почему он вёл себя как петух. Гены, так сказать.

— Осторожней со словами, Кашин… — прошипел Слава.

— Это ты будь осторожней. Приезжает сюда твой щенок, лезет, толкается, пиздит в очереди, а потом ты сюда приходишь в позе училки из ПТУ? Это Питер, Славик. Здесь за базар отвечают.

— Он не знал тебя. Он просто хотел купить мясо.

— Ага. Мясо. А получил — урок. Живой остался — уже спасибо скажи.

Слава на секунду побелел. Кулаки дрожали.

— Ещё раз, Даня. Ещё раз ты до него дотронешься — я тебе шею сверну. Понял?

Кашин приблизился. Почти вплотную. Их дыхания смешались.

— Слушай сюда, Карелин. Если твой брат ещё раз встанет передо мной — я не спрашивать буду, чей он. Я его закопаю, ясно? Прямо в той же очереди, под грёбаным прилавком. А если хочешь что-то начать — начинай. Только учти: я не стану первым просить мира.

Секунда — и всё могло бы вспыхнуть. Но Слава отступил.

— Ты перегибаешь, Кашин, — выдавил он. — Мир тонкий. Не рви его.

И ушёл. Хлопок двери разлетелся эхом.

В гараже наступила тишина.

— Ёб твою мать, — прошептал Хованский. — Это что сейчас было?

Данила не ответил. Он смотрел в стену. Вспоминал. Серые глаза. Кровь. Вкус злости на губе. Сердце билось не от ярости. От чего-то другого.

Он поднял стакан и выпил, не морщась.

— Руслан, — сказал он тихо, почти беззвучно.

И никто не услышал.