Батожская битва.

Резня.

Знаете, это Украина.

И от того, что тогда она так не называлась, суть не меняется.

Свои здесь бывают иногда опаснее чужих.

И никогда ничего не прощают.

Битва под Берестечком, разгром, унизительный и с невероятными потерями, изменил всех.

Поляки настроились на "как всегда".

Считали, что уже взяли своё огнем и мечом, нужно лишь вернуть всё на круги своя.

У Хмельницкого был выбор.

Без выбора.

Ещё пол года, год, в подвешенном состоянии.

А потом или порвут свои, растерзают, как бесконечное множество казацких ватажков до него, да и после тоже.

Либо расстрел, как у Богуна и Выговского, веревка или плаха.

Не задалась дружба с поляками, не задалась навсегда.

И Гетман выбрал.

А раз выбрал, то - добро пожаловать, испытанные друзья и союзники восставшего народа.

Ибо лучшее, враг хорошего, а что до безумной цены, так где и за что её нет?

И отряды крамских татар, привычно потекли через степь, хищно поглядывая по сторонам, в поисках поживы...

Вышло так, что у нас был союзник и вполне официальный.

В чинах, при должностях, легитимный, а потому особенно ценный, на фоне всеобщего непризнания.

Молдавский господарь Василий Лупа.

И всё было хорошо, но после Берестечко эта Лупа начала вести себя как последняя скотина, заигрывая с поляками и проявляя гнусное неуважение и неуместную многовекторность.

На поляков сил уже-пока не было, а вот чуть придушить Лупу в дружеских объятиях, так это вполне.

На том и порешили.

А чтоб Господарь понимал, что намерения у нас самые, что ни на есть серьезные- женить гетманского сына, Тимофея Хмельницкого на лупиной дочке, Розанде.

Красиво и элегантно.

Дабы свадьба прошла в обстановке по настоящему тёплой и дружеской, Тимофею выдали с собой несколько тысяч пехоты, как говорится, с друзьями гулять всегда ярче и интересней.

Свадьбы не будет!!- рявкнула Польша, но тихо, чтоб никто не догадался.

И на перехват Тимофеевского праздничного шествия двинулась армия Мартина Калиновского, старого, ещё со времен Корсуня , знакомого Хмельницкого, ласково именуемого Мартыном, за созвучие имени и повадки.

Двадцать тысяч поляков, включая 5 тысяч кавалерии и немецких наёмников , приволоклись к горе Батог, и встали там лагерем, решив, что они в засаде.

Место было выбрано так, чтобы подчеркнуть небывалый боевой дух и решимость, со всех сторон река, лес, болото и гора.

Опыт, сын ошибок трудных и грустных.

Кстати, обратите внимание на то, что даже горькие приключения предыдущих пяти лет не вызвали у шляхты желания массово идти в войска.

И у не шляхты не вызвали.

Приходилось нанимать немцев, которые тупо стояли насмерть, пока паны выясняли, кто больше патриот.

Поход Мартына, как мы уже поняли, проходил в обстановке строгой секретности.

Сурово приложив к губам палец и многозначительно оглядываясь, шляхта пила за победу и рвала на груди рубашки с таким треском , что Хмельницкий не мог не узнать, даже если бы захотел.

И он узнал.

Несколько полков отборной казацкой пехоты, ветеранов, испытывавших к полякам особую нежность, вместе с Тимофеевскими, тысяч 12 и тысяч 8 татарской конницы, убежденных охотников за сувенирами, готовых ради памяти убитого старины Тугай Бея, открывшего им этот увлекательный квест, перерезать и переловить всё живое, чтобы выглядеть солидными людьми на невольничьих рынках потом.

Снялись с места и двинулись к Батогу, где сделавшие в этот раз вроде всё правильно поляки предавались тому, чему они предавались всегда, в любой ситуации и под любым командованием.

Пили.

А у Хмельницкого в этот раз не пили.

Оставили на потом...

И вот, 1 июня 1652 года, первые татарские отряды появились ввиду польского лагеря.

Это была игра, в которую поляки были готовы играть вечно, и татарам она тоже нравилась.

Не задаваясь вопросом, а почему татар так мало, и где остальные, не задумываясь о том, а где , собственно , казаки, без которых татары в бой не рвались, доблестная польская кавалерия атаковала.

Летели, гремя броней и треща перьями, крылатые гусары.

Вращали глазами и саблями жолнеры в пестрых жупанах, всё было очень ярко и оживленно.

Татары в ужасе бежали, поляки возвращались в лагерь, снискать похвалу и приложиться к кружке, и потом всё начиналось по новой.

Правда татар становилось с каждым разом всё больше и больше, но математика- недостойная шляхтича наука, давайте сюда всех, всех порубаем, клянусь предками герба шляхтичей Свинорыльских и тд.

Так и прошёл весь день.

Усталые , но счастливые, поляки завалились спать.

А в это время, плотные массы казацкой пехоты беззвучно выходили из леса и окружали польский лагерь.

Ласково помахав топтавшимся в ожидании татарским мурзам, мол мы о своём, о девичьем, Хмельницкий приобняв за плечи своих полковников, шепнул им буквально четыре слова.

Мне не нужны пленные.

И пожелал всем спокойной ночи.

А утром, едва взошло солнце, войска бросились на штурм.

Со всех сторон.

Дрались ожесточенно, но казацкая пехота повалила частокол и ворвалась в лагерь.

Среди польской конницы началось некоторое оживление, которое человек неискушенный мог бы принять за подготовку к атаке.

Мартин Калиновский неискушенным не был, поэтому сразу приказал немцам стрелять по беглецам.

По каким?- недоуменно поинтересовались немцы.

Щас увидите, мрачно сообщил Калиновский.

И действительно, цвет польского дворянства, верхом и при оружии, в самый драматичный момент битвы совершил героический рывок, прорвался через огонь своей же немецкой пехоты, через строй пехоты казацкой и татарской конницы, и удрал, теряя людей, куда глаза глядят.

С огромными потерями, но полторы тысячи бравых орлов всё же смогли сбежать, доказав, что бесстрашие не знает преград.

Что бы не было темно и скучно, Хмельницкий приказал поджечь стоги сена.

Глядя на то, как в зареве пожара казаки штурмуют редут немецкой пехоты, Мартин Калиновский хлопнул по плечу сына, мрачно улыбнулся и потянул из ножен саблю.

Как в последний раз.

Разгром был жуткий.

Три тысячи убитых, 5 тысяч пленных.

Продай их мне, а? - обратился Хмельницкий к Нуреддину, возглавлявшему крымских татар.

50 тысяч таллеров.

Ты себе еще наловишь, а я к этим уже привык.

Ударили по рукам, и Хмельницкий, своей тяжелой упругой походкой прошелся вдоль бесконечных рядов шляхты.

Постоял, посмотрел, помолчал.

А потом кивнул головой.

И пленных начали убивать.

Резать, в самых зверских традициях того времени, помноженных на личное.

Напрасно бились в истерике татары, и дергали за рукава некоторые полковники.

Три слова.

Убить их всех.

Два слова.

За Берестечко.

Убили всех.

Обратных дорог быть не должно.

Хмельницкий не простил.

Неподалёку, забившись в стог сена, рыдал от бессильной ненависти будущий герой Польши, Стефан Чарнецкий, раненый, безоружный, беспомощный.

Он был одним из тех немногих поляков, кто видел это и остался жив.

И никогда не забыл, месть без срока давности.

Чарнецкий тоже не простил.

Два несчастных народа, которые веками ничего не прощают друг другу.

А свадьба Тимофея таки закончилась плохо.

Но то уже другая история.

#Максории,#историидляленивых