«Бархатный омут» 7 часть.

Вернувшись в свою комнату, Джордж запер дверь изнутри на замок — чисто символический жест, который не способна была оценить ни одна электронная система поместья.

В комнате царила полутьма, разрываемая лишь ослепительными вспышками молний за панорамным окном. Гром грохотал прямо над крышей дома, отчего стеклянные панели слегка вибрировали, отдавая гулким гулом в стены.

Джордж подошел к огромной двуспальной кровати, но не стал ложиться. Он сел на край, опустив голову и уперевшись локтями в колени. Его пальцы все еще помнили ледяную жесткость хватки Ферстаппена, а на шее всё еще тлело ощущение чужих пальцев.

«Он контролирует всё, — думал Расселл, судорожно вдыхая прохладный воздух комнаты. — Камеру, охрану, каждую чертову тарелку за ужином. Он дал мне забрать этот нож только для того, чтобы показать, насколько бесполезны мои усилия».

Это была изощренная, садистская стратегия. Ферстаппен не просто удерживал его в золотой клетке — он скармливал ему иллюзию свободы маленькими порциями, чтобы в момент победы сбивать его с ног с особой жестокостью. Словно опытный дрессировщик, дающий дикому зверю поводок чуть длиннее, чем нужно, только ради того, чтобы удушающий рывок ошейника казался еще больнее.

Но Ферстаппен допустил одну ошибку. Он посчитал, что извлек из этой игры весь азарт и полностью просчитал поведение своей жертвы.

Джордж медленно поднял голову и посмотрел на террасу.

За панорамной дверью бушевал настоящий ад. Осенний ливень хлестал по открытому настилу из лиственницы, смывая сухие листья и превращая аккуратный японский сад во внутреннем дворе в затонувший замок. Ветви кленов гнулись под порывами ветра почти до самой земли.

Британец встал. Его глаза, привыкшие к темноте, быстро нашли на столике у дивана массивную бронзовую статуэтку — тяжелую, литую фигуру гонщика, подаренную Ферстаппену на каком-то аукционе. Вес — около трех килограммов.

Замок на балконной двери был электронным, биометрическим. Но само стекло, каким бы прочным и закаленным оно ни было, оставалось лишь стеклом.

Джордж подошел к гардеробной. Он сменил свой свитер на плотную черную худи из водонепроницаемой ткани, натянул тяжелые кожаные ботинки и нашел в шкафу ветровку. Его движения стали быстрыми, собранными и лишенными прошлых сомнений.

Если Макс ждал от него утонченных шахматных ходов и тайных манипуляций — Джордж даст ему то, к чему Ферстаппен не был готов. Лобовой, отчаянный, дикий варварский срыв.

Часы на тумбочке показывали 02:40. До плановой смены охраны оставалось ровно двадцать минут.

В 02:58 над поместьем разразился самый мощный разряд за всю ночь.

Слепящая фиолетовая молния полоснула прямо по вершине одной из старых сосен в лесу, и секундой позже здание сотряс оглушительный, раскатистый удар грома, от которого сработала сигнализация на одной из машин в подземном гараже.

В ту же миллисекунду Джордж действовал.

Он рванулся к террасе, замахнулся тяжелой бронзовой статуэткой и со всей силы, вкладывая в удар всю накопленную ярость, всадил её прямо в центр закаленного панорамного стекла у самого фиксатора.

Треск!

Звук разбивающегося стекла потонул в грохоте грома. Стекло не осыпалось градом мелких крошек, как обычное, а покрылось паутиной мелких белых трещин и выгнулось наружу.

Джордж не стал терять ни секунды. Он с силой ударил ботинком в образовавшуюся брешь. Хрупкий заслон подался. Огромный кусок треснувшего стекла с глухим звоном вывалился на деревянный настил террасы.

В комнату мгновенно ворвался дикий, ледяной ветер, неся с собой брызги дождя и запах озона.

В коридоре за закрытой дубовой дверью уже заверещала зональная тревога датчика. Красный светодиод над дверным косяком замигал частыми, нервными вспышками.

— Пошел ты, Ферстаппен, — выдохнул Джордж.

Он перемахнул через острую раму разбитого окна, ступив ботинками прямо на мокрый настил. Ледяная вода мгновенно обжгла лицо, ветровка надулась от порыва ветра, но Расселл уже не замечал холода. Адреналин, ударивший в кровь, работал как мощнейший допинг.

Он не стал спускаться по центральной лестнице у бассейна — там наверняка уже бежали люди Марка. Джордж перескочил через перила террасы второго этажа, зацепился руками за массивный дубовый карниз и спрыгнул вниз, прямо на размокшую от дождя клумбу с гортензиями.

Ноги глубоко ушли в грязь, шок от падения отдался в коленях, но Джордж удержал равновесие. Он поднялся, натянул капюшон на голову и рванул в густую тьму хвойного парка, окружавшего поместье.

Лес встречал его непроглядной тьмой и сплошной стеной дождя.

Гигантские столетние сосны шумели под ветром, как разъяренный океан. Намокшая хвоя и грязь скользили под подошвами, ветки кустарника с силой хлестали по лицу и плечам, оставляя мелкие ссадины, но Джордж бежал вперед, не разбирая дороги.

Он ориентировался только по памяти. Из окон своей комнаты он запомнил, что в западной части территории металлический забор с высокой сеткой подходил ближе всего к естественному оврагу, по которому во время дождей стекала вода. Там, под корнями упавшей ели, была слепая зона для камер.

Сзади, со стороны поместья, взревели сирены.

Многоголосый, механический вой заполнил лес. Вспыхнули мощные прожекторы на крыше главного корпуса, их длинные белые лучи начали судорожно шарить по верхушкам деревьев, разрезая ночную тьму.

— Найти его! Блокировать сектор четыре! — донеслись сквозь шум бури отрывистые команды Марка из радио-станций.

Джордж бежал тяжело и рвано дыша. Его легкие горели от ледяного воздуха, мокрая одежда стала тяжелой и липла к телу, но надежда на свободу впервые за долгое время казалась осязаемой.

Он пробежал ровно четыреста метров. Вот он — овраг.

Грязный поток коричневой воды бурлил на дне ложбины. За ним, в десяти метрах, в темноте возвышался пятиметровый металлический забор с витками спирали по верху.

Британец съехал по скользкому глинистому склону вниз, на мгновение погрузившись по колено в ледяную воду. Он судорожно цеплялся за мокрые корни, выбираясь на противоположный берег.

И в этот момент над лесом снова вспыхнула молния.

В ярком, синеватом свете электрического разряда на вершине противоположного склона оврага — прямо перед забором — выросла одинокая фигура.

Джордж замер на дне ложбины, едва не поскользнувшись в грязи.

Макс стоял на самом краю обрыва. Без куртки, в одной намокшей черной футболке, которая облепила его сильное тело. Его волосы были полностью мокрыми, с них стекали струи воды, а глаза в темноте казались абсолютно черными. В правой руке он держал мощный фонарь, длинный луч которого мгновенно ударил Джорджу прямо в лицо, ослепляя его.

Ферстаппен не выглядел удивленным. На его лице не было ни паники, ни злости. Только та же самая, пугающая уверенность хищника, который точно знал, в какую именно ловушку побежит его добыча.

— Ты выбрал наихудший маршрут, Джорджи, — громко, перекрывая гул бури и шум дождя, произнес Макс. Голос его звучал ровно, без единой хрипоты. — В овраге уровень воды поднимается за пять минут. Ты застрял.

Джордж зажмурился от слепящего света фонаря, закрывая лицо рукавом намокшей худи.

— Убирайся с дороги, Ферстаппен! — крикнул Расселл, пытаясь перекричать рев ветра. — Я не вернусь в этот гребаный дом!

Голландец медленно опустил луч фонаря чуть ниже, освещая фигуру Джорджа — промокшего насквозь, вымазанного в черной глине, с горящими от ярости голубыми глазами.

— Ты думаешь, я пошлю за тобой Марка или охрану? — Макс сделал шаг вниз по скользкому глинистому склону оврага, абсолютно не боясь испачкать дорогие вещи. — Ты думаешь, я доверю кому-то еще ловить тебя в этом лесу?

Ферстаппен съехал по глине вниз, остановившись всего в двух шагах от Джорджа прямо по лодыжку в бурлящем потоке воды.

Между ними снова не осталось расстояния. Дождь хлестал по их лицам, гром грохотал прямо над головами, но оба смотрели только друг другу в глаза.

— Это бесполезно, Макс! — выдохнул Джордж, делая шаг назад, но упираясь спиной в скользкий глинистый обрыв. — Забор в трех метрах! Ты не сможешь держать меня здесь вечно! Я найду способ вырваться! Если не сегодня — значит, завтра!

— Я знаю, — тихо произнес Макс, шаг за шагом приближаясь к нему в воде.

Он выронил фонарь прямо в бурлящий поток. Луч погас, и они снова погрузились в непроглядную темноту, разрываемую только редкими вспышками молний.

Макс протянул руки и рывком схватил Джорджа за отвороты намокшей одежды, притягивая его к себе.

Расселл дернулся, попытаясь нанести удар локтем в челюсть Ферстаппена, но Макс уклонился, перехватил его руку и с силой вжал его в стену оврага. Глина поползла из-под лопаток, вода стекала по их лицам, но Ферстаппен навалился всем весом, блокируя любые движения.

— Ты не понимаешь, Джордж, — выдохнул Макс прямо в его мокрые губы. В его голосе звучала дикая, сокрушительная страсть, смешанная с торжеством. — Чем сильнее ты вырываешься, тем больше я понимаю, что никому и никогда тебя не отдам. Ты можешь ломать стекла. Ты можешь бежать через этот лес. Но в конце каждого твоего побега буду стоять я.

Джордж тяжело, рвано дышал, чувствуя, как ледяная вода заливается за шиворот, а чужое горячее тело вжимает его в землю. Его руки сжались в кулаки, упираясь в грудь Ферстаппена.

— Я ненавижу тебя... — выплюнул Джордж сквозь сжатые зубы.

— Знаю, — Ферстаппен чуть наклонился и накрыл его замерзшие, дрожащие губы своими — жестко, требовательно и жадно, забирая его дыхание прямо посреди ревущего шторма.

Обратный путь через погруженный в бурю парк прошел в абсолютной, давящей тишине.

Охрана, поднятая по тревоге, уже стояла вдоль гравийной дороги с фонарями и рациями, но стоило Максу выйти из темноты оврага, как Ферстаппен лишь коротко, сухо бросил Марку: «Отбой». Никто больше не посмел приблизиться. Никто не задал ни единого вопроса.

Макс шел рядом, не касаясь Джорджа, но его присутствие ощущалось как раскаленный свинец за спиной. Шаг в шаг. Контролируя каждый сантиметр пространства.

Джордж шел механически. Ноги в мокрых, отяжелевших от глины ботинках едва передвигались по ступеням террасы, но в голове не было мыслей об усталости или холоде. Всё его существо жгло одно-единственное воспоминание, не дававшее сделать нормальный вдох:

Тот поцелуй на дне оврага.

Он всё еще чувствовал чужие мокрые губы — жесткие, властные, забиравшие воздух прямо посреди ледяного ливня. Это не было проявлением нежности или страсти в привычном понимании. Это было клеймо. Физическое подтверждение права собственности, от которого внутри у Джорджа всё сворачивалось в тугой узел из унижения, ослепляющей ярости и странного, отравляющего ужаса перед тем, насколько легко Макс стирал любые его границы.

Поскольку панорамное окно в прежней комнате Расселла было разбито в щепки, Макс привел его в восточное крыло — в просторную гостевую спальню с высоким потолком и массивной мебелью из темного ореха.

— Ванная там, — ровно произнес Ферстаппен, кивнув на дверь из матового стекла. — Смой с себя грязь и переоденься. Чистые вещи в гардеробной. Я подожду здесь.

Британец не удостоил его даже взглядом. Он молча толкнул дверь ванной и плотно закрыл ее за собой.

Горячая вода ударила по плечам тугими, обжигающими струями. Расселл стоял под душем, упершись обеими руками в кафельную стену и опустив голову. Пар заполнял стеклянную кабину, смывая бурую лесную глину, сосновые иголки и холод. Но сколько бы он ни тер лицо ладонями, сколько бы ни проводил тыльной стороной руки по саднящим губам, ощущение чужого властного прикосновения не смывалось. Оно въелось под кожу.

Спустя двадцать минут британец вышел из ванной. Он надел сухие темно-серые домашние брюки и плотный черный лонгслив. Влажные после душа темные волосы были небрежно зачесаны назад, а на бледных скулах горели лихорадочные пятна.

Макс никуда не ушел.

Он уже успел сменить мокрую одежду на сухие черные брюки и темную футболку. Ферстаппен стоял у массивного комода, что-то просматривая в телефоне, но при звуке открывшейся двери медленно поднял глаза.

Его взгляд скользнул по модели — медленно, цепко, оценивая каждую деталь.

Убрав телефон в карман, Макс шагнул к выходу из комнаты и негромко, будничным тоном произнес.

— Пошли на кухню. Шеф-повар уже заварил горячий чай с травами. Тебе нужно прогреть связки после этого "заплыва".

Макс взялся за дверную ручку, намереваясь выйти в коридор, но за его спиной раздался голос Джорджа.

Голос не просто отстранённый — он звенел от ядовитой, больше не сдерживаемой ненависти.

— Зачем ты это делаешь?

Ферстаппен замер в дверном проеме. Его рука осталась лежать на ручке. Медленно, с ленивой плавностью хищника, Макс обернулся через плечо.

— О чем ты?

Джордж стоял посреди комнаты, сжав кулаки. В его голубых глазах больше не было растерянности — только чистый, пылающий огонь открытого бунта.

— Не делай вид, что не понимаешь, — с отвращением выплюнул Расселл. — Зачем ты пытаешься наладить со мной отношения? Зачем эти ужины, эти книги, этот чертов чай?! Ты прекрасно знаешь, что я не хочу иметь с тобой ничего общего. Ни единого слова. Ни единого взгляда.

Он сделал три быстрых, решительных шага вперед, сокращая дистанцию и глядя Максу прямо в лицо.

— Или ты всерьез думаешь, что раз ты запер меня здесь, кормишь из дорогой посуды и покупаешь мне одежду, я буду кланяться тебе в ноги и боготворить тебя? Даже не думай об этом, Ферстаппен.

Расселл подался вперед, чеканя каждое слово с сокрушительной резкостью.

— Я не твоя ручная псина, которую можно держать подле себя на поводке и гладить по шерсти, когда тебе вздумается. Я найду способ выбраться отсюда. И ты это прекрасно знаешь.

Воздух в комнате словно выкачали мощным насосом.

Вся та легкая, снисходительная полуулыбка, которая держалась на лице Макса, исчезла в долю секунды. Его черты лица мгновенно ожесточились, превратившись в безжалостную, высеченную из гранита маску. В темно-синих глазах зажегся тот самый мертвый, беспощадный холод, от которого на совете директоров многомиллиардных корпораций у взрослых мужчин перехватывало дыхание.

Голландец не отступил ни на миллиметр. Напротив — он сделал шаг навстречу.

Его рука метнулась вперед быстрее, чем Джордж успел среагировать. Сильные, жесткие пальцы с силой сомкнулись на подбородке Расселла, впиваясь в кость челюсти и вздергивая его голову вверх.

Хватка была железной, причиняющей острую, унизительную боль. Макс заставил Джорджа запрокинуть лицо и смотреть себе прямо в зрачки.

— Ты, кажется, действительно забыл, с кем разговариваешь, Джордж, — голос Макса упал до пугающего полушепота, в котором сквозила чистая сталь. Он слегка наклонился к его лицу, обжигая губы Расселла ледяным дыханием: — Ты забыл, где ты находишься и благодаря кому ты вообще всё еще дышишь.

Пальцы Макса сжались еще сильнее, оставляя на бледной коже темнеющие следы.

— Псина? Если бы я хотел собаку, Джорджи, ты бы не спал на шелковых простынях и не выбирал блюда по меню. Ты бы сидел на цепи в глухом бетонном подвале без окон, ждал бы объедков с моего стола и скулил от счастья каждый раз, когда я открываю дверь. Не путай мою вежливость со слабостью.

В глазах Ферстаппена плескалась холодная, расчетливая жестокость человека, для которого не существовало законов.

— Твой контракт, твое модельное агентство, твоя идеальная медийная жизнь — всё это существует ровно до тех пор, пока я позволяю этому существовать. Одно мое слово — и тебя сотрут из всех баз данных, а твое лицо забудут через неделю. Ты думаешь, у тебя есть выбор? Ты здесь, потому что я так решил. И ты останешься здесь столько, сколько я посчитаю нужным.

Макс на секунду задержал взгляд на губах Джорджа, тяжело усмехнулся, а затем с презрительным спокойствием разжал пальцы, буквально отталкивая от себя лицо Расселла.

Британец качнулся назад, машинально прижав ладонь к саднящей челюсти.

Кожа под пальцами горела огнем, сердце бешено колотилось о ребра, но взгляд оставался прямым и яростным.

Ферстаппен спокойно развернулся к выходу, и, уже стоя на пороге спиной к комнате, бросил через плечо сухим, приказным тоном:

— Жду тебя внизу. Десять минут.

— Пошел ты! — сорвался на яростный крик британец, вкладывая в этот звук всю свою ненависть.

Макс даже не оглянулся, продолжая мерно шагать по коридору.

Расселл шагнул вперед, схватился за край тяжелой дубовой двери и со всей оставшейся физической силы с грохотом впечатал её в дверную раму.

Звук захлопнувшейся двери сотряс стены комнаты, эхом прокатившись по всему пустому крылу поместья.

Джордж остался стоять в тишине, тяжело и прерывисто дыша, упираясь лбом в закрытую створку. Его пальцы мелко дрожали, но в голове горела лишь одна мысль: он никогда не сломается перед этим монстром. Никогда.