Бар

Осень в Хогсмиде пахнет по-особенному. Не только опавшими листьями, жженым сахаром и тыквенным пирогом, но и обещанием. Обещанием свободы, которая становится осязаемой с наступлением сумерек, когда тени становятся длиннее, а правила — чуть более размытыми. Именно это обещание и привело нас с Мэддисон сюда, в «Кричащую Гарпию» — заведение, которое не афишировали в списках, рекомендованных преподавателями Хогвартса. Оно пряталось в переулке за «Тремя Метелками», и попасть сюда было сложнее, чем отыскать Комнатту Требований — требовалось не только знать место, но и пароль, и правильное выражение лица, лишенное всякого намека на неуверенность.

Мы вошли, и мир снаружи ceased to exist. Зал тонул в густом, синеватом полумраке, который, казалось, впитывал все звуки, кроме низкого, пульсирующего бита, исходившего будто из самих стен. Воздух был тяжелым и сложным: аромат старого дерева, воска для полов, дорогого парфюма и под ним — едва уловимый, но стойкий шлейф дыма, волшебного табака и чего-то еще, запретного. Это было место, где можно было потерять себя и именно поэтому — обрести.

На мне был черный костюм, строгий, почти официальный, с галстуком, который я сейчас с облегчением ослабил. Эта одежда была моей униформой для мира, который я должен был населять по праву рождения, но который всегда ощущался как тесный костюм, купленный на два размера меньше. Мэддисон, как всегда, поняла настроение без слов. Ее длинное черное платье было простым по фасону, но оно обладало необъяснимой магией — оно делало ее невидимой для посторонних взглядов и абсолютно единственным объектом в моем мире. В этом платье она была тенью, призмой, живым воплощением этой ночи. Она не пыталась слиться с толпой; она позволяла толпе раствориться вокруг себя.

Мы нашли наш столик — не ложа, не самое заметное место, а нечто среднее: у дальней стены, в углублении, откуда был виден весь зал, но куда почти не достигал прямой свет. Это была наша привычная позиция — наблюдать, не становясь частью зрелища.

— Две меры огненного вина из винограда с склонов Этны, — сказал я появившемуся официанту, даже не глядя в меню. Золотые Галеоны, которые я положил на стол, исчезли с молниеносной быстротой. Деньги были последним, о чем я хотел думать сегодня. Они были просто инструментом, ключом, открывавшим двери в миры, подобные этому.

Мэддисон молча скользнула в кресло напротив, ее движения были плавными и экономичными, как у хищника, выбирающего позицию. Она положила локти на стол, сцепив пальцы, и ее темные глаза, казалось, впитывали весь свет в комнате, чтобы потом медленно его испустить.

— На пятнадцать минут дольше, и Филч поймал бы нас у портрета Дамокла, — произнесла она, и в углу ее рта дрогнул подобие улыбки. Ее голос был низким, почти сиплым, и идеально гармонировал с окружающей обстановкой.

— Филч мечтает о таком. Поймать двух слизеринцев не на библиотечном подвиге, а на реальном нарушении. Это сделало бы его год, — парировал я, доставая из внутреннего кармана тонкую, серебристую электронную сигарету. Она была магловским изобретением, усовершенствованным одним болтливым выпускником, который специализировался на магическом инжиниринге. Она не давала огня и дыма, только густой, прохладный пар со вкусом ментола и мяты. Я сделал медленную затяжку, выпуская почти невидимое облако. В кармане лежала запасная пачка обычных сигарет «Шепот Феникса» — на случай, если нервы сдадут окончательно. Но сегодняшний вечер требовал сдержанности, контроля. Вейп был его идеальным выражением.

— Контроль, — сказала Мэддисон, словно прочитав мои мысли. Она наблюдала, как пар растворяется в воздухе. — Всегда контроль. Даже в бегстве.

— Единственный способ выжить, — ответил я. — Особенно там.

«Там» — это был Хогвартс. Слизерин. Наш дом и наша тюрьма. Лабиринт амбиций, интриг и ожиданий, где каждый взгляд — оценка, каждое слово — ход, а дружба — это либо стратегический альянс, либо слабость. Мы с Мэддисон были аномалией. Наш альянс не был стратегическим. Он был… необходимым. Как воздух. Как скорость.

В это время подошло наше вино. Глубокое, кроваво-рубиновое, оно плескалось в больших бокалах на тонких ножках. Мэддисон взяла свой бокал, ее тонкие пальцы элегантно обхватили чашу. Она не стала чокаться, просто подняла его в мою сторону в немом приветствии и отпила небольшой глоток. Я последовал ее примеру. Напиток был обжигающе-терпким, с долгим, дымным послевкусием, в котором угадывались ноты спелой сливы и чего-то минерального, вулканического. Идеально.

— Я сегодня видел, как Ньют Саламандер рекламирует новые модели мётл «Молния», — произнес я, отставляя бокал. — Восторженно трещал, как сорока.

Мэддисон фыркнула. Ее лицо, обычно невозмутимое, оживилось. Металоволосые мётлы были для нас предметом снисходительной насмешки. Они были для квиддича, для правил, для командной работы. Наша страсть лежала глубже, была примитивнее и одиночественнее.Мы оба рассмеялись.

Мы обожали мотоциклы. Магловские, лишенные всякой магии, кроме магии механики, физики и чистой, безрассудной воли. Первый раз мы наткнулись на них случайно, в запретной секции библиотеки, в книге о магловских транспортных средствах XX века. Это была любовь с первого взгляда, озарение. Для мира, где перемещались щелчком палочки или полетом на палке, эти грубые, ревущие машины были верхом абсурда и бунта. Они требовали навыка, силы, смелости. Они не прощали ошибок. Они были живыми.

Мы нашли способ заполучить их, конечно. Деньги и связи открывают не все, но очень многие двери. Сейчас у нас был доступ к двум старым, но ухоженным «Триумфам», спрятанным в заброшенном сарае на окраине Хогсмида. Наши ночные вылазки, наши гонки по пустым проселочным дорогам под сенью невидимостных заклятий — это было нашей самой охраняемой тайной, нашим настоящим, ни с чем не сравнимым волшебством.

— Покатаемся на этой неделе? — спросил я у спутницы на этот вечер.

— В субботу? — спросила Мэддисон, и вопрос не требовал уточнений.

— Если погода будет ясной. Я проверю «Скачущего горбуна». Там прямой участок, три мили. Можно разогнаться.

Она кивнула, и в этом кивке была вся полнота нашего взаимопонимания. Мы могли часами сидеть вот так, почти не разговаривая, и при этом вести самый насыщенный диалог. Мы пили вино, я время от времени выпускал облачка пара, а она рисовала пальцем на запотевшем бокале сложные траектории — то ли схемы поворотов, то ли руны.

Я наблюдал за ней и думал о парадоксе нашего положения. Два слизеринца, наследники древних родов, пьющие дорогое вино в элитном клубе, и мечтающие сбежать на грохочущих магловских железяках. Мы были призраками в собственном мире. Мы носили маски из благородства и амбиций, а наши настоящие лица открывались только реву мотора в ночи.

Она поймала мой взгляд и на мгновение задержала его. Никаких слов. Никаких улыбок. Просто тихое, абсолютное признание: Я здесь. Я понимаю. В этом взгляде было больше доверия, чем в клятвах крови, которые некоторые наши однокурсники давали так легкомысленно.

Я отложил вейп и снова взял бокал с вином. Оно согревало изнутри, расходясь по жилам мягким теплом. Музыка нарастала, превращаясь в гипнотический, почти трансовый ритм. Парочки на танцполе двигались в такт, их тела сливались в едином порыве.

— Скучно, — без всякой интонации констатировала Мэддисон, наблюдая за ними.

— Предсказуемо, — согласился я. — Как и все в этом мире. Все, кроме…

— …кроме скорости, — закончила она мысль.

Мы допили вино. Бутылка опустела, оставив после себя лишь багровые подтеки на стекле. Вечер подходил к концу, и заклятье «Кричащей Гарпии» начинало рассеиваться. Скоро придется возвращаться. К стенам замка, к шепоту в коридорах, к постоянной необходимости быть настороже.

Я расплатился, и мы вышли на холодный ночной воздух. Осенний ветер рвал облака, обнажая осколки холодных звезд. Он пах свободой.

Мы молча пошли по темной улице к краю деревни, где начиналось невидимое заклятье, запрещающее аппарировать. Мэддисон шла рядом, ее черное платье элегантно сидело на ней.

Остановившись на нужном месте, она повернулась ко мне.

— До субботы, Дилан.

— До субботы, Мэдди.

Она исчезла с тихим хлопком, не оглядываясь. Я посмотрел на звезды, на темный силуэт Хогвартса на скале, и снова почувствовал вкус ментола на языке и терпкое послевкусие вина. А потом — призрачное эхо ветра, бьющего в лицо на бешеной скорости.

Я достал вейп, сделал последнюю, долгую затяжку и выпустил пар в ночь. Он смешался с туманом и исчез. Как и мы. Призраки в черном, живущие от одной скорости до другой. И это было единственной правдой, которая имела значение.