Бал-маскарад

— Господин Накахара?

Рука дергается от неожиданности. Какому черту взбрело в голову окликнуть его?

Ни один черт не посмел бы даже отвлечь его. Это мог бы быть лишь сам Дьявол.

— Да? — молодой человек оборачивается с дрожащей улыбкой на губах. Этот голос не спутать ни с чем, ни с единым звуком — только этот упрямец может говорить сладким голосом искусителя.

Сиплый, терпкий тембр стекает по ушам. Каждого человека, что едва услышит его, поражает гипноз. И Накахара никогда не был исключением — он сам канул в это. Сам решил захлебнуться в черной бездне расширенных зрачков.

— Извольте пригласить вас на танец, — элегантно протянутая рука словно предлагает контракт. Всего лишь ваша душа за лучший танец в жизни. Накахара не смог бы ему отказать.

И сейчас он не откажет.

Крепкая рука в тонких черных перчатках накрывает другую — тонкую и худую. Холод чужой ладони чувствуется даже сквозь ткань, он полностью обволакивает, парализуя кисть. Чуя, не отводя взгляда от противных глаз, произносит:

— С удовольствием.

И скривившиеся губы трескаются от покрывшейся инеем усмешки.

Федор ведет умело, шаг за шагом выстраивая целую стратегию движений. Ладони сплетены, горячая рука Накахары дымится, будто лед остужает раскаленное железо. Голова слегка приподнята, чтобы смотреть в глаза драгоценного камня. И никуда больше. Чтобы не знать, куда приведет весь этот фарс, чтобы опрокинуть, перевернуть свою жизнь и оставить ее тлеть позади.

Ради этого стоило бы пойти на сделку.

Они не шагают — они плывут, вращаясь и падая, срываясь на краю земли. Оплот ненависти и элегантности, связь крови и желчи, слюны и пота. Танец на стеклах — он рвет ступни, режет душу, освобождает от железа, чем окованы они. Тела срастаются, образуя единый поток, кровавый вихрь. Сплошное безумие.

Как еще можно назвать союз Бога и Дьявола?

— Каждый имеет смелость наблюдать, — Достоевский улыбается, наклоняясь вниз и забвенно шепча. Ухо слегка краснеет от тепла, но лишь от тепла — Накахара не посмеет прилюдно отдать себя расправе. Кружевная маска искусителя легко касается лица младого господина, чуть ослабляя завязь маски его собственной. Еще чуть-чуть и спадет.

Еще немного, и их отпустит спесь, поток желчи заполонит весь зал, опрокинув чашу грязных сплетен. Пойдут громкие слухи, брезгливые взгляды, превратные усмешки. Но разобьются они о хрустальный купол чувств, возведённый вокруг пары, чья любовь отравлена страстью. Это яд, обрамляющий их силуэт, стремительно передвигающийся по бальной зале. Никому не затмить их.

Их эрос сияет ярче всех.

— Пусть наслаждаются видом, — в костюме дышать намного сложнее. Невозможно держать дыхание ровным, пока рядом с тобой совратитель.

Свечи мягким светом озаряют залу. Всюду витает гарь и дым — его спираль парит меж лицами вальсирующих. Свечный воск стекает по железу, капает на деревянный пол и у него не получится застынуть — все в зале наполнено кипятком из смешанного дыхания. Подсвечники изрезаны вензелем, прямо как руки Накахары. Федор говорит, что это все порча виновата. Чуя про себя смеется, но кто он такой, чтобы спорить?

— Давай сорвем маски с этих грешных, — кажется, голос Федора дрожит. Чуе бы подумалось, что он ослышался, если бы не знал, что именно эта сбивка значит.

Непритворство. Искренность. Предвкушение.

— Я отправлюсь за тобой, что бы ты не решил.

Накахара никогда не лжет ему. Он верно следует, он будет согласен на все, даже если в голову любимого придет идея о жертвоприношении — Чуя будет первым, кого распнут на кресте.

Ломкой поступью они выходят в центр залы — пары вокруг вращаются в танце, с недоверием осматривая их. Проблеск азарта в глазах уже не пугает Накахару. Теперь это чувство приближено к наслаждению.

И вопреки всем устоям. Вопреки ожиданиям, законам, традициям — они ломают строй. Музыка никогда не остановится, но обрывается движение толпы. И все наблюдают.

Пара замирает. Хладная ткань губ касается другой — горячей и обветренной, и силуэты становятся едины. Время для всей залы останавливается, но течение крови становится сильнее — она приливает к щекам и в груди разливается плавленный воск.

Скоро будут слышны вздохи и шепотки отвращения — крики и ругань заполонят залу. Но тишина в ушах затмит грозу. Вдвоем прожить ужас отторжения обществом звучит не так страшно, как самому отречься от всего, что у Накахары было.

Но, растворяясь в чужом холоде, плевать на чьи-то голоса, кричащие о недопустимости.

Но все же, Чуя отчаянно молится, чтобы этот бал никогда не закончился.