Бабушка

Неутолимый голод, застолье. К столу только начинают подходить члены семейства: мать Иузина, отец Пефасий, брат Голод, сестра Вера, дед Максим. Всех приравнял стол, но не утопил конфликты.

— Не бери курицу руками, Голод, — сказала мать агрессивным шёпотом, будто за столом есть не только родные люди.

— Так вкуснее, мам. Я люблю чувствовать косточки в руках, пока они не оказались в моей пасти, — сказал подросток Голод и под конец своего предложения взял две косточки в зубы, изображая рожицу.

Дед Максим не сильно любил Голода. После смерти своей суженной, бабушки Хольи, начал обвинять в её погибели именно подростка.

— Ишь чего творит, маленький кровопийца. Мало тебе, значит, жертв у нас, годёныш, — сказал Максим с обилием летящих слюней в силу отсутствия всех возможных зубов.

— Не нужно начинать, пап, мы же сели, уделив время самому спокойному и немому событию дня, — сказал отец Пефасий.

— Не с тобой говорю. Не у тебя же женушку увели. Ты, кстати, в оба смотри, а то уцы чего удумает малец гадкий, — сказал дед, в конце показав тростью в сторону матери Иузины.

Ужин кончается, шум чавканья проседает всё больше и больше. Луна спускается, и уж совсем становится ясен сигнал обо сне.

У каждого здесь своя комната и общая родительская ложа. Мать Иузина, уже сев к Пефасию в кровать, сказала:

— А что, если он вдруг и вправду совсем из ума выйдет и захочет Голоду отомстить? Может, всё-таки нужно отправить твоего отца подальше от всего плохого и для всего хорошего?

— Не неси чуши, дорогая. Отец и мухи не обидит никогда, если та не в нацистском шевроне, успокойся, — сказал отец Пефасий, параллельно целуя шею матери Иузине.

— Не знаю, переживаю… — сказала мать, после чего была резко заткнута страстным поцелуем от Пефасия.

Коридоры пустые, занавески слегка колышутся из-за ветра от открытого окошка, и незначительные поскрипы тёмного паркета слышны, но играют в гармонии с лёгким ветром.

В этой, казалось бы, самой пустой и холодной комнате с солидным портсигаром находится спальня деда Максима, который уже видел третий сон в позе лёжа на спине. Однако глаза его открылись, и перед ним стояла фигура хрупкого подростка Голода с маленькой подушечкой и проволокой в руках.

В этот же момент отрок очень профессионально, будто готовился всю жизнь, закрыл лицо деда подушкой так, чтобы шея оставалась открытой, а рот не мог мешать симфонии ветра в коридоре. Голод обхватил старческую шею проволокой, отчего прорезал её этим действием. Максим задыхался и в агонии не мог сопротивляться.

Как только Голод понял, что это последний всхлип деда, он прислонился к его уху и прошептал:

— Ты никогда не окажешься рядом с бабушкой.

Это были последние слова, которые услышал Максим перед смертью после достаточно длительных мук агонии, которыми Голод насыщался буквально, будто целый век.

Смотря на труп Максима, подросток в тёмной комнате нашёл на комоде ручку с бумажкой из-под пачки сигарет и начал писать. После затянул проволоку на своей шее без всяких эмоций и терзаний, будто насытился страданиями Максима.

На тёмном дубовом полу лежит уже бездыханный Голод, и рядом записка, написанная от руки:

— Только лишь бабушка меня любила.