BOSCO

Секундная стрелка: кровь бьет в виски, когда Кэмпбелл снова не может уснуть в холодной кровати, перебирая всевозможные варианты в голове. Он ведь не был таким раньше, не был таким до появления Бланша в своей жизни. 

Минутная стрелка: когда-то внимательные сборы и косые взгляды на часы, чтобы выглядеть хорошо даже на свидании в какой-то дешевой забегаловке… Зато вместе с Нортоном; теперь ночи, проведенные в обнимку с выпивкой - он не может отпустить ее даже спустя почти год. Сколько еще он сможет терпеть это месиво?

Часовая стрелка: последние капли алкоголя падают из стакана в рот, одна за другой, невыносимо тягостно для дрожащих пальцев отчаянного пьяницы. 

Яркие образы пляшут перед глазами, когда мужчина открывает плотно зажмуренные веки; он понимает, что кровать без него холодная и твердая, но из упрямства и обиды пытается похоронить страх за Эрика внутри себя. Но тревога возвращалась в трехкратном размере - уколом паники где-то на уровне ребер, барабанной дробью в висках и раздражающим ознобом в теле. Голова еле поворачивается к часам на тумбочке Орфея, и боль в грудине накатывает с новой силой. Который раз за все эти месяцы? Нортон сбился со счета. 

Разочарование застывает на шее воском - неприятно чешется и давит своим весом, но Кэмпбелл все равно встает с постели и подбирает с комода ключи, направляясь ко входной двери. Он не переодевался: знал, что это случится вновь после нескольких счастливых недель; выжидал, когда все полетит к чертям. 

В подъезде пахнет сыростью, зеленая краска на стенах отслаивается и трескается,  возле желтой лампочки на потолке летает мошкара. Жилье здесь недорогое, поэтому и ремонт здания не блещет изысканностью и новизной; зато в съемной квартире тепло и уютно - результат их общего труда. Нортон всегда считал, что можно жить где угодно, если над головой есть крыша, но с Орфеем даже походы по магазинам стали интересными. По крайней мере, пока он не жалуется и не выпендривается. 

Нортон все еще помнит их первую покупку – диван. В гости часто приходили друзья: близкая подруга писателя, Алиса, была самой частой гостьей в новенькой квартире. Уютной, правда, ее не назовешь, но тогда они были счастливы любому совместному жилью. Диван нужен был для того, чтобы приходящим было место где-то кроме пола и кровати, которая должна была оставаться чистой из принципов Бланша. Что уж говорить о других людях, когда даже Кэмпбелла он редко пускал в постель без предварительного душа. Честно говоря, из-за такой зацикленности писателя хотелось придушить.

Ключ поворачивается в скважине два раза, и мужчина бросает последний взгляд на дверь, прежде чем спуститься с пятого этажа. В доме не было лифта, поэтому обходиться приходилось своими двумя. Нортон был самым выносливым из них двоих, но даже он пыхтел каждый раз, как поднимался наверх с пакетами из магазина - долгие годы пристрастия к сигаретам забили его легкие склизкой, черной смолой. 

Тяжелая, металлическая дверь подъезда скрипит, с трудом поддавшись толчку, и открывается. Ночь пахнет холодом и одиночеством, а над головой - целое небо, усыпанное звездами, - и ни одной путеводной. Но Нортон не нуждается в помощи, чтобы найти Орфея - он слишком хорошо знает того, с кем провел столько лет вместе. 

Знакомые улицы, неровный тротуар под ногами, пять рабочих фонарей и два сломанных; пачка с тремя сигаретами покоится в кармане, пока мужчина не тянется за ней, чтобы успокоить нервы. Кэмпбелл останавливается, плотно зажимая сигарету губами, и поджигает кончик с первой попытки, прикрывая его свободной ладонью от ветра. Затягивается… одна, пять, десять секунд; сколько угодно, если эта боль отпустит сердце и вместо него заполнит легкие. 

Шаги Нортона быстрые, а обувь - тяжелая и старая, разваливается на части; подошва давно отжила свое и теперь мужчина лишь искусственно продлевает ей жизнь, подклеивая снизу. Он знает, что эти ботинки уже не спасти, но все равно цепляется за них мертвой хваткой.

Яркая вывеска отпечаталась в памяти горячим тиснением, но теперь, вместо боли, она оставляет только послевкусие усталости. Кэмпбелл позволяет дыму проникнуть в легкие еще раз перед тем, как выбросить сигарету под ноги и затушить подошвой. Несколько секунд он только смотрит на дверь, но затем тянет ее на себя и оказывается внутри. Место не из приятных, особенно после стольких нежеланных посещений: запах перегара забирается в ноздри, громкие голоса и звуки стекла раздражают не меньше; ярко-желтый свет напрягает глаза, открывая взор на занятые  столики и барные стулья… За одним из них должен быть он. 

Нортон понимает, что зря тратит время, но все равно достает из кармана телефон и набирает первый номер из тех немногих, которые на постоянной основе появлялись в его недавних звонках. Парочка из них всегда светились на первой страничке, но все остальные годами покоились в записной книжке нетронутыми. В конце концов, маршруты мужчины обычно ограничивались только работой, домом и Орфеем; если последний хотел повеселиться в компании, то Кэмпбелл всегда был рядом. Все привыкли: там, где появился Бланш, обязательно окажется и Нортон –- никто не задавал вопросов, но все догадывались. 

Писателю всегда было тяжело жить с осознанием, что за спиной люди могли осуждать их. Нортон об этом даже не думал. Они всегда были слишком разными, всегда не сходились и ссорились, потом снова оборачивались, снова дрались, но возвращались. Они держались друг за друга, как утопающий хватается за спасательный круг. Орфей хватался за Кэмпбелла мертвой хваткой, а Кэмпбелл обнимал его в ответ. Ни за что не отпустил бы.

Вот и сейчас он отказывался отпускать. Даже после всей той боли, которую Эрик причинил ему; после пропажи Алисы, после  бессонных ночей, после ежедневной работы ради выживания их обоих; после всех тех раз, когда ему приходилось искать Орфея по всем барам города и вытаскивать из передряг, когда тот решал, что поиграть в детектива – отличная идея. В конце концов, тело так и не нашли, и расследование кончилось раз и навсегда. Новость о том, что поиски  прекращаются, потрясла всех ее знакомых. Никто не верил, что эта светлая девушка могла просто исчезнуть одним днем и не вернуться. Многим понадобилось время, чтобы смириться с услышанным. Бланш не смирился даже спустя год, и все эти месяцы Нортон оставался рядом. 

Горе разрушает на части. Что бы Кэмпбелл ни предпринимал, этого оказалось недостаточно, чтобы залатать дыры в сердце новеллиста. Телефон издает едкое шуршание, и выводит из подобия транса. Нортон прислушивается: дыхание и шум машин в трубке, но никакого ответа. По крайней мере, теперь точно известно, что стоит искать на улице. На его месте, писатель бы точно обратился к кому-нибудь с вопросами. Кэмпбелл же предпочитал разбираться со всем сам.

Он покидает здание, уличные ароматы сырости и канализационной вони въедаются в легкие. Проходить через это приходилось уже много раз, но каждый вызывал неподдельные чувства разочарования и бессилия. Но Кэмпбелл знает, насколько он слабый, ведь одно только-

— Нортон… 

…Возвращало его в реальность. Точно, телефон все еще находился возле уха. 

— Эрик, где ты шатаешься блять? — Кэмпбелл обеспокоенно ожидает ответа, но в ответ ему тишина. — Черт, придурок, я сразу же приду. Только скажи где ты. —  Он недолго молчит. Знакомая сердечная боль разливается волной по всем конечностям; она уже давно кажется привычной. —  Эрик… 

— Я все эти годы только отравлял твою жизнь, — вдруг подает голос Орфей - такой дрожащий и жалкий, что хочется выблевать собственные органы в ближайшей мусорной урне; особенно сердце. — Почему ты все еще терпишь меня?

Снова эти монологи. Он садится на корточки у ближайшего фонарного столба и хватается свободной рукой за собственные волосы, пряча голову в коленях. Орфей продолжает говорить что-то невнятное, но все его слова известны Кэмпбеллу заранее.

— Я так хочу, чтобы она вернулась… 

Одиночество завязывается в горле морским узлом. Мысли, которые он скрывает месяцами, просятся наружу… Пропади Кэмпбелл вместо нее, стал бы Эрик так горевать?

Нортон знает, что она была незаменимой частью в жизни Орфея, но разве он - не такая же часть его жизни? Закрытые глаза не видят трещин в тротуаре и луж после дождя, но в темноте штор-век  - лицо Бланша. Затылок ударяется о железный столб. Телефон возле уха нагрелся – даже звонки даются старичку с тяжестью. Некоторое время он вслушивается в тишину, пока не слышит: “Я в парке”. 

Как и ожидалось, далеко алкоголик не забредет. Когда приходится подняться на ноги, конечности словно перестают слушаться своего владельца. Нортон с трудом может отличить укоренившуюся привычку от бывалой любви, которой не нужны были подтверждения или напоминания. Во что они превратились?

Чувство дежавю настигает Кэмпбелла, пусть даже он и пытается всячески спрятаться от него: школьные годы сами забираются внутрь головы, тонкими веточками прорастая в дырах черепа, впиваются в больной мозг. Нортон нашел его именно в этом парке, промокшего под дождем и свернувшегося калачиком под деревом. Бланш был уверен, что тогда его жизнь и кончится – предательство оказалось ближе, чем он представлял себе; оно скрывалось в родном доме, в родных людях – и нанесло непоправимый ущерб.

Кэмпбелл пробыл в том парке весь вечер, утирая слезы на чужих щеках. Сердце болезненно дрожало: когда страшно было Орфею, страшно было и Нортону; когда Орфей попадал в передряги, Нортон получал синяки вместе с ним; когда проблемы были у Орфея, они в одночасье становились и проблемами Нортона.  Негласное правило, которое работало в обе стороны годами, но даже оно не спасало их теперь.

Знакомый парк встретил его сильным ветром и шелестом листьев; ни насекомых, ни птиц - только тусклый лунный свет над головой, и тот закрывают ночные тучи. Ноги сами ведут Кэмпбелла по нужным каменным дорожкам, пока среди деревьев и травы не удается различить знакомую фигуру на одной из лавочек. По крайней мере, он догадался не упасть где-то в траве. Нортон садится рядом, отказываясь взглянуть в сторону своей находки. Орфей шмыгает носом, и тогда мужская рука оказывается на его затылке, заставляя лечь головой на колени. Ветер становится только сильнее, а глаза слипаются от недостатка сна и усталости. Пальцы Нортона перебирают темные пряди Эрика, иногда гуляя до уха; он потерял свои очки, снова. 

Новая партия всхлипов доходит до ушей Кэмпбелла, соленые слезы скатываются по щеке Бланша и впитываются в ткань джинсов. Нежные движения пальцев не прекращаются, но и тишину Нортон не разрывает. Он знает – это не первый и не последний раз; пройдет эта ночь, а за ней последует еще одна такая же… Вонь от перегара уже перестала выводить из себя. 

— Прости, — шепчет писатель.  — Мне правда жаль.

— Я знаю. 

И только когда Кэмпбелл снова возьмет Орфея под бедра и понесет на спине домой, новеллист почувствует тепло и ясность ума. Алиса не хотела бы видеть его таким, но Бланш отказывается вставать с колен и только больше погружается в болото своего отчаяния. 
Сколько еще ты будешь держать свою ладонь протянутой навстречу?

И только когда удается заснуть по дороге, запах его затылка и волос напоминает Орфею о прошлом. 
На сколько еще тебя хватит?

И только когда входная дверь закроется за ними, стрелка настенных часов пробьет  четыре утра; время рассвета. Мягкая кровать принимает грязное тело, словно оно было создано для нее. Орфей ощущает его взгляд на себе даже с закрытыми веками. В горле застывает противный ком, заставляя напрячь желваки, чтобы не заплакать снова. 
…Ты останешься со мной?