БОЛЬШАЯ ИГРА

Несколько лет назад, вроде на Арт России 23, я стоял у амфитеатра, краем уха слушал спикеров и… поймал себя на странном ощущении, как будто бы передо мной не реальность, а какое-то театральное действие. Или даже по-другому: как будто все едут в большом вагоне, что-то делают, обсуждают, планируют, транслируют и утверждают, но в окна вагона не смотрят, ну или окна просто завешены красивыми картинками из прошлого. А на самом деле, реальность за окном настолько поменялась, и уже так не соответствует тому, что делают и думают люди в вагоне, что становится смешно и страшно одновременно. И это не про Арт Россию — это про весь мир вообще.

Тогда я написал цикл «Контуры будущего» — попытку сказать, что именно меняется и почему это необратимо. Главный тезис был таким: то, что мы наблюдаем вокруг (в политике, экономике, культуре, науке, искусстве) — это не набор отдельных проблем, а это один и тот же процесс — цивилизационный кризис, обусловленный «перегревом системы», которая выработала свой эволюционный потенциал.

Модель мироустройства, господствовавшая на Земле последние 300–400 лет, достигла своего предела. Всё, что когда-то было источником роста, стало превращаться в свою противоположность: стремление к свободе — во вседозволенность, толерантность — в диктатуру меньшинств, просвещение — в примитивизацию, научное вопрошание — в грантовый распил, развитие производств — в финансовые спекуляции, дипломатия — в интрижки. Кризис в науке, искусстве, политике, экономике — крупными мазками видно: это один и тот же процесс. Везде.

И этот кризис — не «сбой» и не «временные трудности»; он имеет не политические, а цивилизационные корни, и противиться смене эпох люди не могут — можно сместиться вправо или влево, нырнуть, ухватиться за камень, но повернуть вспять не получится. Те большие общественно-политические рамки, которые работали последние лет семьдесят, уже очевидным образом перестали работать. Каждая крупная культура — западноевропейская (в разных ее изводах), Китай, мусульманский мир, Индия, Россия — начинает проявлять свой собственный голос. Просыпаются культурные коды, из-под толщи глобализованного капитализма поднимаются совсем другие паттерны. И этот фазовый переход ставит вопрос не просто перед «человечеством в целом», а перед каждой из этих культур в частности… и, что не менее важно, перед каждым конкретным человеком.

В «Контурах будущего» я рассматривал три варианта преодоления пределов: космос, «преодоление антропологии» (биотехнологии, трансгуманизм) и смена ключевых принципов самой цивилизации.

Так вот, в 2025–2026 годах внутри этого большого процесса появился новый игрок — не причина кризиса (кризис шёл и без него), не решение кризиса (решение ещё даже не нащупано), но мощнейший фактор, который меняет условия игры для всех: искусственный интеллект. Именно о нём я хочу поговорить подробно. Не потому, что он «определяет будущее», а потому, что он задаёт новые условия — условия, в которых и цивилизационный кризис, и ответ на него, вполне вероятно, будут разворачиваться совсем иначе, чем мы могли предполагать ещё несколько лет назад.

ПОЧЕМУ ЕГО НЕ ЗАМЕЧАЮТ

Парадокс текущего момента в том, что самая мощная технологическая революция за последние пятьсот лет разворачивается почти бесшумно: роботы по улицам не ходят, привычные сервисы работают примерно так же, как вчера, и человек, который пользуется ИИ, чтобы сочинить поздравление с днём рождения, имеет полное право пожать плечами — ну и что тут нового?

А между тем, за последний год произошло вот что.

Длительность задач, которые ИИ способен самостоятельно выполнять, удваивается каждые четыре-семь месяцев. Год назад сильнейшие модели справлялись с программистскими задачами на 15–20 минут человеческого времени. Сейчас — на пять часов. Если эта кривая сохранится (а пока она даже ускоряется), то к концу 2026-го или началу 2027-го ИИ сможет с надёжностью в 50% решать задачи, на которые у квалифицированного инженера уходит полная рабочая неделя. Не «в теории», не «когда-нибудь» — в ближайшие двенадцать-восемнадцать месяцев. И это только одна ось — программирование; параллельно растут возможности в научных исследованиях, медицинской диагностике, анализе текстов, создании контента, стратегическом планировании, при этом около 42% кода уже сейчас пишется с участием ИИ, и эта цифра быстро растёт.

Но те, кто не погружён в тему, не видят почти ничего из этого — они видят чат-бот, который иногда галлюцинирует, и на этом основании делают вывод, что ничего серьёзного не происходит; примерно как смотреть на телеграф в 1840-х и решать, что почтовым каретам ничего не грозит.

КАРТА СЦЕНАРИЕВ

Чтобы понять масштаб происходящего, имеет смысл посмотреть, какие позиции сейчас существуют в мире относительно развития ИИ. Их как минимум четыре, и они не столько конкурируют, сколько накладываются друг на друга, создавая сложную, нелинейную картину.

Сценарий первый: трансформационный оптимизм. Дарио Амодеи, глава Anthropic, в эссе «Machines of Loving Grace» описал будущее, в котором сильный ИИ в горизонте 7–12 лет радикально меняет медицину, экономику развивающихся стран, нейронауку. Апарна Ченнапрагада из Microsoft формулирует сходный тезис: будущее не в замене людей, а в их усилении — команда из трёх человек с ИИ сможет делать то, на что сейчас нужен отдел из тридцати. Питер Ли из Microsoft Research идёт дальше: в 2026 году ИИ начнёт участвовать в процессе научных открытий — генерировать гипотезы, проектировать эксперименты. Это не фантастика — это рабочие прогнозы людей, которые строят эти системы прямо сейчас.

Сценарий второй: пузырь. И тут интересно, потому что одни и те же люди говорят одновременно «да, революция» и «да, пузырь». Сэм Альтман, глава OpenAI, прямо сказал: инвесторы перегреты, это похоже на доткомы, кто-то потеряет колоссальные деньги. Совокупные капитальные затраты на ИИ в США превысят 500 миллиардов долларов в 2026-м. При этом потребители тратят на ИИ-сервисы около 12 миллиардов в год. Разрыв между инвестициями и реальной отдачей — пропасть. Отчёт MIT Media Lab заявил, что 95% организаций, вложившихся в генеративный ИИ, получают нулевой возврат. Но — и это принципиально — даже самые жёсткие скептики не говорят, что технология не работает. Они говорят, что бизнес-модели не работают, что оценки компаний завышены, что впереди болезненная коррекция.

Сценарий третий: геополитическая гонка. Мир вступил в самую значительную технологическую гонку со времён ядерной эпохи, только оружие теперь — не атомы, а алгоритмы; и здесь нужно смотреть трезво, без чужих ярлыков и без утешительных иллюзий. Два безусловных гегемона — США и Китай. Масштаб разрыва между ними и всеми остальными трудно преувеличить. США контролируют около 51% мировых дата-центров, частные инвестиции в американский ИИ в 2024-м составили более 109 миллиардов долларов — в 12 раз больше, чем в Китае. Проект Stargate — 500 миллиардов за четыре года. Китай отвечает иначе: он лидирует по числу AI-публикаций (61% мировых), AI-патентов (почти 70% глобальных), строит альтернативную экосистему, экспортирует ИИ-инфраструктуру через «Цифровой Шёлковый путь»; DeepSeek к апрелю 2025-го набрал почти 97 миллионов активных пользователей, а Пекин открыто заявил цель: к 2030 году задействовать ИИ в 90% экономики. При этом важно понимать главное: ИИ-инфраструктура даёт возможность глобального контроля тому, кто ей владеет, — вне зависимости от того, какая идеология написана на вывеске. Это верно для любого гегемона. Со значительным отставанием от двух лидеров идёт второй эшелон — Индия, Великобритания, Южная Корея, Япония, Германия, Франция, Тайвань, Россия, — каждая из этих стран играет по-своему: кто инфраструктурой, кто талантами, кто чипами, кто военными применениями, но ресурсного масштаба двух гегемонов нет ни у кого. Суть этого сценария не в том, кто «хороший» и кто «плохой», а в том, что ИИ становится инструментом силы — и каждый крупный игрок будет использовать его в собственных интересах.

Сценарий четвёртый: экзистенциальный риск. Проект AI 2027, созданный бывшими сотрудниками OpenAI, моделирует конкретную траекторию: появление «сверхчеловеческого кодировщика» к 2027 году. Это уже не абстрактный AGI — это конкретная, измеримая веха, к которой можно провести трендовую линию от текущих данных. У проекта два финала: «замедление» (человечество успевает выстроить контроль) и «гонка» (не успевает). Амодеи в январе 2026-го сформулировал это так: представьте, что в мире внезапно материализуется страна из 50 миллионов гениев, каждый из которых умнее любого нобелевского лауреата. Эта «страна» работает круглосуточно, не устаёт и не спит. Что она может сделать? Всё. Вопрос лишь — в чьих интересах.

ИИ И БОЛЬШАЯ ИГРА

Но вот что меня занимает больше всего. При всей значимости этих четырёх сценариев, они описывают ИИ изнутри самого ИИ — как технологию, как рынок, как оружие, как угрозу. Если же вернуться к той большой рамке, с которой мы начали, — к цивилизационному кризису, к фазовому переходу, к вопросу о том, кто и как будет строить новое, — то ИИ появляется здесь как фактор, который резко меняет расклад, но сам по себе ключевой причиной изменений не является. Он — следствие и инструмент; огромный, глобальный, способный многое ускорить, но не фундамент.

Помните три варианта преодоления пределов из «Контуров будущего»: космос, «преодоление антропологии» и смена ключевых принципов цивилизации? Так вот, ИИ касается всех трёх. Космическая программа без ИИ уже немыслима. Биотехнологии и генная инженерия без ИИ буксуют (а с ним — ускоряются в разы). И самое важное: смена ключевых принципов — то есть выработка новых форм мышления, новых форм организации, новых форм познания — именно здесь ИИ способен сыграть роль, которую трудно переоценить. Не как «умная машина, которая всё за нас сделает», а как новая среда мышления — так же, как когда-то письменность породила философию и науку, то есть формы деятельности, которые без неё были невозможны.

И вот здесь уместно вспомнить Арнольда Тойнби и его концепцию «вызова и ответа». Тойнби показал, что цивилизации рождаются и развиваются не в благоприятных условиях, а в ответ на вызовы. Механизм прост и беспощаден: вызов бросает история, ответ даёт творческое меньшинство, остальные следуют за ним через мимесис — социальное подражание. Если ответ найден, цивилизация выходит на новый уровень; если нет — надлом и распад. Надлом наступает не потому, что вызов слишком силён, а потому, что творческое меньшинство выдохлось, потеряло инициативу, и энергия общества уходит только на поддержание ранее достигнутого положения. Симптомом надлома Тойнби называл идолопоклонство: слепое обожествление части вместо целого, средства вместо цели, вчерашнего ответа вместо сегодняшнего вопроса.

Искусственный интеллект — это и есть новый вызов внутри цивилизационного кризиса. Он работает на двух уровнях одновременно: на уровне больших систем — как фактор, который может либо закрепить существующее доминирование, либо дать шанс тем, кто на периферии, совершить прорыв на новых основаниях; на уровне конкретного человека — как вызов к тому, чтобы пересмотреть свои привычные способы мышления и действия.

ГОЛОС КУЛЬТУРЫ

И вот здесь ключевой поворот.

Если ИИ-гонка будет продолжаться в той логике, в которой она идёт сейчас, — наращивание мощности, доминирование инфраструктуры, борьба за контроль над вычислениями, — результат в целом предрешён. Либо катастрофический сценарий, либо авторитарное доминирование одного или двух игроков. В структуре мира при этом мало что изменится: просто фактор доминирования сменится с финансового или военного на технологический. Вот и всё (со своими нюансами, конечно).

Но есть другая возможность, и она, как мне кажется, гораздо интереснее.

Все нынешние модели искусственного интеллекта — при всех их различиях по мощности, функциональности и стилю — по своей когнитивной архитектуре удивительно однородны. У Claude свои особенности, у DeepSeek свои, у ChatGPT свои, у Gemini свои, у GigaChat свои, и ещё у пятидесяти моделей в разных странах тоже свои. Но в основе лежит одна и та же парадигма: статистическое моделирование языка, оптимизация на предсказание следующего токена, обучение на корпусах текстов, выросших преимущественно из англоязычной, редукционистской, физикалистской научной традиции. Есть лидеры по мощности — три-пять моделей, в этот список периодически врывается что-то новое от китайцев или ещё от кого-нибудь, — но по своим когнитивным основаниям они принципиально одинаковые.

А теперь представьте, что какая-то культура — одна или несколько — сумеет сформулировать иные эпистемологические и этические основания и заложить их в архитектуру принципиально другого ИИ. Не «больше GPU», не «быстрее обучение», а другая рамка мышления — исходящая, допустим, не из сухого редукционизма, а из триединства поэтики, этики и логики; или из иной эпистемологической традиции, которая умеет работать с целым, а не только с частями. Каждая большая культура — западноевропейская, китайская, индийская, мусульманская, русская — несёт в себе собственные когнитивные коды, собственные способы организации знания, собственное отношение к целому и частям, к слову и делу, к человеку и миру. И именно эти основания могут стать фундаментом, на который ляжет сверхмощная технология ИИ — не как ещё один инструмент доминирования, а как среда, в которой возможен настоящий цивилизационный прорыв.

Это вопрос, который не виден, но... уже стоит: кто первым сумеет перейти от гонки мощностей к гонке оснований.

МОЯ ПОЗИЦИЯ

Из всего сказанного вытекают, как мне кажется, два направления движения.

Первое — для культур. Пытаться сформулировать собственные когнитивные основания, которые лягут в основу разработки своих моделей на принципиально других — не только технологических, но и эпистемологических, и этических — основаниях. Это задача масштаба цивилизации, не одного человека и не одной корпорации. Но именно она, а не очередной рывок в вычислительных мощностях, способна изменить саму структуру происходящего.

Второе — для конкретного человека. При любом развитии событий — при любом из четырёх сценариев — искусственный интеллект уже вошёл в жизнь и никуда не денется. Даже если пузырь лопнет (и часть его, безусловно, лопнет), технология не исчезнет — она уже работает, уже встроена в инфраструктуру. Даже если геополитическая гонка приведёт к ограничениям доступа, базовые инструменты останутся — DeepSeek, Qwen и тп, уже показали, что мировой уровень достижим без доступа к топовым американским чипам. Даже если экзистенциальные риски окажутся серьёзнее, чем мы думаем, — тем более важно понимать, с чем мы имеем дело.

И тут я хочу сказать вещь, которая кажется мне центральной:

ИИ не сделает тебя умнее, он не сделает тебя более творческим, он не откроет за тебя ничего нового. Но он может усилить то, что у тебя уже есть, — не на 20–30 процентов, а в десятки, может быть, в сто раз. Это не метафора — я говорю это из собственного опыта работы с ИИ на протяжении последнего года, работы интенсивной, ежедневной, встроенной в мои реальные проекты. Человек, который обладает глубоким пониманием своей области, способностью ставить точные вопросы и удерживать сложность, — такой человек, взаимодействуя с современным ИИ, получает нечто, чего раньше не существовало: возможность разворачивать свои идеи с плотностью и скоростью, которые были прежде недоступны. А человек, у которого нет ни глубины, ни вопросов, ни способности к различению, — получит от ИИ ровно то, что вложил: пустоту, облечённую в гладкие формулировки.

ОКНО

Еще один важный момент: сейчас есть окно возможностей, но оно не бесконечно. В ближайший год — может быть, два-три — технология ещё открыта, доступна, дешева; порог входа минимален, тебе не нужно быть программистом и не нужно разбираться в нейросетях — достаточно того, что у тебя уже есть: твоей головы, твоего опыта, твоих вопросов. Через два-три года ландшафт может измениться радикально: либо доступ будет ограничен (геополитический сценарий), либо входной билет станет слишком дорогим, либо те, кто вошёл раньше, создадут такое преимущество, что догнать их будет крайне сложно — не потому что они «умнее», а потому что у них было время на калибровку, на встраивание, на выработку собственного языка взаимодействия с ИИ. Это как с интернетом в начале 2000-х: те, кто вошёл тогда — не как потребитель контента, а как участник, создатель, — получили преимущество, которое не описывается словом «навык». Это было преимущество картины мира: они видели то, чего другие не видели, просто потому что привыкли смотреть через другую оптику. С ИИ происходит то же самое, только быстрее и глубже.

ЧТО ДЕЛАТЬ

Я не собираюсь давать рецептов — хотя бы потому, что универсальных рецептов здесь нет. Но я могу поделиться тем, что считаю существенным из собственного опыта.

Первое. Войти — прямо сейчас, не «когда разберусь», не «когда станет понятнее», не «когда появится время»; время не появится, понятнее не станет — станет сложнее. Начать с того, что есть: взять любую свою реальную задачу — рабочую, творческую, исследовательскую — и попробовать решить её вместе с ИИ, не «спросить у нейросети», а именно вместе: задавая вопросы, уточняя, возражая, проверяя — как с умным собеседником, который знает много, но не понимает ничего, пока ты не объяснишь.

Второе. Включить ИИ в свою картину мира — это труднее, чем кажется. Большинство людей, даже те, кто пользуется ИИ регулярно, продолжают воспринимать его как «полезную программу», что всё равно что воспринимать интернет как «быструю почту». Речь о другом: поменялась сама среда мышления, сама ткань интеллектуальной работы; и чтобы это увидеть, нужно перестать смотреть на ИИ как на инструмент и начать смотреть на него как на условие — как на новую данность, внутри которой мы теперь живём и работаем.

Третье. Усиливать то, что уже есть. ИИ беспощадно честен в одном отношении: он усиливает ровно то, что ты в него приносишь — если ты приносишь точные вопросы, ясное мышление, глубокое знание своей области, ты получаешь результат, который раньше был невозможен; если приносишь лень, невнятность и надежду, что «машина сделает за меня», — получаешь мусор. Инвестиция в собственную голову сейчас имеет совершенно другую отдачу, чем раньше, потому что эффект умножается.

Четвёртое. Не бояться — не в смысле «расслабиться и не думать о рисках» (риски реальны), а в смысле не позволять страху парализовать себя. Тойнби показал: цивилизации гибнут не от вызовов, а от неспособности на них ответить, от потери инициативы, от того, что энергия уходит на поддержание вчерашнего, а не на движение к завтрашнему.

Мы живём в момент, когда действительно пришло другое время. Вопрос только один: видим ли мы это «другое»? И что мы с этим делаем?