БОЛИТ

Разумовский падает на колени перед Олегом. Он смотрит опухшими, наполненными слезами глазами, отражающими всю боль и непонимание, на Волкова.

Он так не хотел! Сережа просто сказал свое мнение, он переживал, поделился этим со своим близким человеком... И что же этот близкий сделал? Он убил. Убил этого, черт бы его побрал, Гречкина! Сережа не хотел так. Он вообще никак не хотел. Ему бы с головой хватило, если бы Кирилла посадили. Но нет! Хуже! Олег, близкий и самый дорогой человек для Сережи, стал убийцей. И распространил это через социальную сеть, над которой Разумовский корпел столько времени. Он же, по сути, предал...

— Олег, прошу тебя... Нет, умоляю! — хватаясь за ткань чужих брюк своими длинными пальцами, пробормотал парень. — Пожалуйста, прекрати... Не нужно, Олег! Я не хочу!

— Ты хотел. Ты хотел, чтобы я убил его. Я не прекращу. Я добьюсь правосудия, — резко и так холодно отвечал Волков, даже не смотря на Сережу.

Он уходит, оставляя Сережу биться в истерике.

Слёзы катятся по раскрасневшимся щекам, удушливый ком появляется в горле, все тело дрожит и перестает слушаться, обмякая и падая на пол. Голова раскалывается и отказывается думать. Слишком много всего навалилось за раз. Самый дорогой человек разрушил мир, выстраевымый всю ебаную жизнь. Картинка перед глазами расплывается из-за пелены слёз. Ледяные конечности подрагивают, из горла вырывается истерический смех, разносясь по кабинету все новыми и новыми волнами, ударяется о стены и оставляет эхо.

Воспоминания о том, что было раньше окутывают с головой. В них хочется вернуться, зайти в эту ледяную глубину и остаться там. Навсегда. Чтобы не болело.

***

— Эй, Серый, — окликнул Волков, забегая в комнату. — Пошли сегодня ночью погуляем! — Олег часто ночью пропадал, но на утро все равно оказывался в постели, мирно сопя.

— А если поймают? — в который раз спрашивал Разумовский, отрываясь от книги.

— Да не ссы, нормально все будет.

Идея казалась заманчивой. Да и Олега никогда раньше не ловили...

Противоречия боролись в голове Сережи. Одно твердило, что все будет нормально, а второе подсказывало, что обязательно что-нибудь пойдет не так и вообще, в правилах написано, что комендантский час начинается ровно в десять и заканчивается в семь утра.

— Ладно... — неуверенно согласился парень.

Ночью.

Сережа накрутил себя по максимуму. Вдруг их действительно поймают? А что сделают потом? Было страшно выходить из комнаты, а тем более, из здания.

Пробило полночь.

— Пошли, — прошептал Олег и, открыв окно, спрыгнул с подоконника на землю.

Разумовский же, забравшись на подоконник, где прежде сидел друг, понял, что не спрыгнет: слишком высоко.

— Я, наверное, тут останусь... — протянул он, смотря вниз.

— Я тебя ловлю, не боись, — сказал Олег и выжидающе посмотрел на друга.

Сережа спрыгнул и оказался в руках Олега.

— А как мы окно закроем?

— Да хрен с этим окном, пошли, — и Волков потянул его на себя.

Утром.

Проснулись они от звонкого голоса воспитательницы. Она строго смотрела на заспанных мальчишек.

— Вы совсем обалдели? — со злостью вскрикнула женщина. — Ночью гулять идти! Совсем страх потеряли?! — Сережа инстинктивно прижался к Олегу, который стойко смотрел воспитательнице в глаза.

Разумовского тогда впервые отходили книжкой. Волкову было плевать с высокой колокольни на все это — его чем только можно наказывали. Сереже казалось, что он сидеть еще неделю не сможет — настолько больно это ощущалось. Олег его после к себе прижимал, гладил по голове и шептал, что все будет хорошо, вытирал слезы, катящиеся из глаз Сережи.

— Все, тише, все закончилось, — шептал Олег, прижимая Разумовского сильнее. — Тш-ш-ш...

— Я тебе говорил, — сквозь всхлипы пробормотал он и уткнулся носом в чужое плечо.

— Прости, — почти не слышно сказал Волков. — Больше не пойдем, если не хочешь.

Потом они все равно ходили. Когда-то везло, а когда-то опять приходилось терпеть книгу, лежа на коленях воспитательницы.

Жизнь ничему не учит. Зато не скучно. Да и ночной Санкт-Петербург очень красивый.

***

Заглушить боль можно. Но убрать на совсем определенно нет. Боль не уходит. Она затупляется, оставляя раны кровоточить. Она в который раз царапает снова, пугает, пытается наконец добить, заставляет чувствовать себя слабым. Разбивает сердце, но открывает глаза. Мир жесток. Люди, живущие в этом мире еще более ужасней, чем он сам.

Разумовский кое-как поднимается на ноги.

— Сергей, с Вами все в порядке? — спрашивает Марго.

— Да. Отключись, — голосовой помощник затихает, а потом вовсе пропадает с экрана.

Парень на ватных ногах плетется к кухне. Хочется напиться до забытья и никогда не возвращаться в этот чертов день.

Шкафчик, в котором находится алкоголь, как на зло не поддается с первой попытки его открыть.

— Да блять! — ругается Сережа и дергает ручку на себя с такой силой, что чуть не падает, когда ящик открывается. — Наконец-то, — он всматривается в бутылки, пытается вспомнить, куда он убирал самые крепкие напитки.

Буквы плывут перед глазами. Всматриваться в этикетки становится невыносимо сложно: все равно ничего не понятно.

Парень хватает первую попавшуюся бутылку. Как оказалось, это коньяк. Он ловко открывает ее и жадно пьёт. Горьковатый привкус остается на губах и растекается в горле, заставляя сердце биться быстрее. Эффект не такой, как от водки, но тоже ничего.

Разумовский берет бутылку и, пошатываясь, идет в ванную комнату. Наилучшим решением кажется допить напиток и заснуть в горячей воде.

В комнате Разумовский раздевается, скидывая с себя ненужную одежду. Ставит бутылку на бортик ванной и включает горячую воду, затыкая слив пробкой.

Он смотрит на себя в зеркало и кажется себе полнейшим ужасом. Быстро отводит взгляд, натыкаясь на лезвие. Сережа хватает его и быстро, неумело залезает в ванную.

Воспоминания опять подкрадываются сзади.

***

— Сереж, ну, хватит дуться, там Дед Мороз уже подарки за стишки раздает! Я без тебя не пойду, — говорит Волков и пытается поднять Разумовского за руку, чтобы тот наконец встал с пола.

Он толкнул его случайно! Это было неожиданно для обоих: Сережа с писком упал на пол, а Олег так и остался стоять, не понимая, что в этой ситуации делать. Мальчик совершенно не хотел обидеть своего друга.

Разумовский почти не смотрит: закрыл лицо капюшоном в виде головы птицы и сидит, обняв себя руками.

Олег же носится рядом с ним, изредка задевая хвостом, который был частью его костюма.

— Серёжа! — уже чуть ли не хнычет ребёнок, пытаясь поднять друга с пола. — Прости! Пошли уже, сейчас все разберут! — но Разумовский никак не реагирует.

Поняв, что так он ничего не добьется, Олег садится рядом и обнимает младшего товарища, чтобы хоть как-то загладить свою вину.

Сережа наконец поднимает взгляд, вытирает кулачком заплаканные глаза и обнимает в ответ, утыкаясь Олегу носом в плечо.

— Пошли? — Сережа кивает и встает, смотрит на Волкова блестящими глазками.

Мальчик берет его за руку и тянет к Деду Морозу.

Разумовский до дрожи в коленках боялся выступать публично, стеснялся, всегда жался либо в угол, либо к Олегу.

Сейчас же Олег его чуть вперед толкает, чтобы встал перед Дедом Морозом, рассказал свое стихотворение и получил набор с конфетами и мягкой плюшевой игрушкой.

— Олеж, — тихо шепчет мальчик и пытается устоять на месте, но в итоге оказывается перед воспитателем, который изображал Дедушку.

Он не очень громко начинает рассказывать стихотворение, иногда путаясь в словах и из-за этого смущаясь еще больше. Волков тихо подсказывает — когда заставлял Сережу учить, сам наизусть вызубрил.

— Ты молодец, Сережа. Вот твой подарок, — и Дед Мороз протягивает коробку в красочной обертке. К ней прицеплен плюшевый ворон.

— Спасибо... — шепчет Разумовский и бежит к Олегу в объятия.

— Ты молодец, все хорошо рассказал, — хвалит Волков и подхватывает малыша на руки, прижимает ближе. и крутиться вокруг, веселя себя и друга.

Сережа, кажется, впервые за утренник заливисто, так искренне смеется. Ему действительно хорошо. Он чувствует себя счастливым.

Вместе с Олегом.

Он готов сделать все для того, чтобы это мнгновение длилось чуточку дольше.

Вместе с Олегом.

И он действительно понимает, что любит.

Любит Олега.

***

Алые порезы кровоточат, расцветая на бледных руках. Кожа на них особенно нежная — только тронь, уже синяк.

Тревога окутывает все тело на равне с обжигающей водой. Чувствуется чёткое ощущение того, что он не один в этой чёртовой ванной сейчас варится в кипятке. А ведь отчасти все так и было: только он, его мысли и птиц. Его вторая личность обнимала со спины и что-то нашептывала, закрывала крыльями.

Голова забывает о том, как правильно работать, когда рука, такая до одури холодная, касается его голых плечей. Он слышит шепот у себя за спиной, что вызывает в нем все больший спектр непонятных эмоций.

Дыхание прерывается, а руки дрожат; лезвие норовит упасть в воду, а бутылка с алкоголем заведомо поставлена на бортик ванны.

Серёжа не может думать здраво, его дыхание рваное и учащенное. Сердце готово вырваться из груди, которая дьявольски болит из-за постоянных ударов. Кажется, весь мир сузился до одной только его ванной, забирая с собой весь воздух, которого и без того было котострафически мало.

Дышать становится невыносимо тяжело, будто в его шею и легкие впырнули несколько тысяч ножей и их держат ужасные когтистые лапы, загоняя их все больше внутрь. Единственное, что мог увидеть Серёжа — рука с лезвием.

По всем внегласным правилам, она тянется к запястью, вгоняя острую сталь в кожу, медленно и глубоко проводя по ней. За лезвием образуется след, из которого тут же хлынула кровь. Серёжу это не остановило, он продолжил движение рукой, пока это не стало невозможно.

Глубокий и длинный порез во все запястье красовался у него перед глазами, пока здоровая рука не опустила лезвие в воду.

Боль неизбежно окутывает тело и разум, поглащая собой все, что могла.

Неизвестно, сколько времени провел Разумовский в таком положении, но вся вода окрасилась в красный цвет, а кровь из раны продолжала идти.

Свинцовые веки закрывают глаза. Кажется, это конец.