БЕЗВОЗВРАТНЫЕ ПОТЕРИ
Вернувшийся с боевого дежурства лейтенант Мыскин был юн, розовощёк и весел. Прозрачное осеннее утро хвасталось непорочностью облачков. Жёлтое до белизны солнце дробило свои лучи в окнах казарм. Похрустывая ледком редких луж, к штабу подкатил заляпанный грязью «Урал-375». Отдав последние распоряжения водителю, Мыскин выбрался из кабины, захлопнул дверцу, одёрнул «ПэШа». (*)
(*) «ПэШа» — полушерстяная полевая форма офицерского состава Советской Армии.
На козырьке штабного крыльца возился солдат — подновлял повреждённый недавней непогодой лозунг: «Мы хотим мира, прочного мира. Л.И. Брежнев» (**)
(**) Цитата из речи Л.И. Брежнева на XXVI съезде КПСС
Солдат был из его взвода. Придерживая одной рукой фуражку, Мыскин задрал голову, крикнул:
— Аугустинас, поосторожней там, не свались!
— Так точно, товарищ лейтенант! — не очень складно ответил прибалт, улыбнувшись.
Мыскин улыбнулся в ответ, и, перепрыгивая через ступеньку, взбежал на штабное крыльцо.
Кадровым военным Мыскин не был. Попал в армию после окончания университета, по разнарядке. Будучи по натуре романтиком, да, к тому же, не вкусив курсантского житья-бытья, Мыскин упивался внешними атрибутами воинской службы.
Первым делом лейтенант прошёл к оружейке и, слегка сожалея, сдал пистолет. Прапорщик Иванов, указывая Мыскину строчку в журнале учёта оружия, в которой тому надо было расписаться, зевнул притворно:
— Тебя Кустиков вызывает.
— Зачем это я замполиту понадобился? — огорчился Мыскин. За две недели разлуки лейтенант здорово успел соскучиться по жене с сыном, и любая отсрочка от встречи с ними — нож по сердцу.
— Понятия не имею, — вновь зевнул Иванов. Мыскин понял: знает, но ни за что не скажет.
— Здравия желаю, товарищ майор! — вытянулся Мыскин перед развалившимся за письменным столом замполитом.
— Входи, Ляксей, входи, — качнул Кустиков брылами щёк.
Мыскин слегка опешил. Ему нечасто приходилось общаться с замполитом, и панибратское отношение по имени его удивило. Между тем, Кустиков продолжал удивлять:
— Присаживайся. Устал, поди, за две недели-то? Уста-ал… Хочешь чайку? У меня отличный, индийский. «Три слона».
— Товарищ майор… — начал было Мыскин, но Кустиков, не слушая, уже колдовал у огромного, расписанного розочками, термоса. Разливал кирпичного цвета чай по стаканам.
— Сахару клади, — предложил замполит, придвигая поближе к лейтенанту сахарницу, — молодёжь, она завсегда сахар любит…
— Товарищ майор, я только что вернулся с дежурства…
— Знаю, лейтенант, знаю. Я всё про всех в этой части знаю, — прищурился замполит, закуривая.
Жужжала и лениво билась в оконное стекло жирная сонная муха. Вился дымок «Дуката».
— Что ж, не буду ходить вокруг да около… — сказал замполит и замолчал, звякая ложечкой о край стакана.
Когда тишина совсем уж стала невыносимой, Кустиков разлепил пухлые губы:
— Знаешь, Ляксей, а ведь твоя жёнка того-сь…
— Что… — сердце Мыскина пропустило удар, другой. Потом застучало. Медленно и гулко. Мыскин с трудом сглотнул. Выдавил:
— Что значит «того-сь», товарищ майор?
— Ну, зменяет тебе, значить…
— … Изменяет?.. — Мыскин расстегнул верхний крючок «ПэШа», судорожно вдохнул.
— Ты не нервничай тока, не нервничай. С кем не бывает?
— Со мной — нет, — глупо оспорил Мыскин.
И повторил зачем-то ещё раз: «со мной — нет».
Спросил, играя желваками:
— С кем?..
— Ну-ну, Ляксей, ну-ну… Какая разница с кем? С Кудряшом, вот с кем.
— С Кудряшом?!!
— Да, с Кудряшом. С ротным твоим.
Пошатываясь, Алексей вышел от замполита. Проходя мимо оружейки, толкнул зарешёченную дверь. Закрыто.
Вышел на улицу. Пересёк плац. Вошёл в расположение роты. Дневальный на тумбочке встрепенулся было, но увидев, что это, всего-навсего, незлобивый комвзвода «раз», расслабился.
Алексей зашёл в канцелярию. За столом, спиной к свету, сидел Кудряш. Поднял голову от бумаг, лениво взмахнул рукой:
— Здорово, Мышкин, — он часто коверкал фамилию Алексея. Шутил так, — как отдежурил?
— Я вам по релейке (***) уже докладывал, — прошептал Мыскин дрожащими губами.
(***) Релейка — радио-релейная станция связи.
Заподозрив неладное, Кудряш пристально глянул в лицо лейтенанта:
— Уже донесли? Кто?
И сам же себе ответил: «зам-по-лит»…
— Ну что ж ты мнёшься как барышня, лейтенант? Садись, потолкуем.
Алексей взялся за спинку стула, и вдруг, неожиданно даже для самого себя, поднял его и с грохотом опустил… нет, не на капитанскую голову, — тот успел опрокинуться в кресле на спину, а на бумаги на капитанском столе. На грохот вбежал дежурный по роте. Капитан, силясь подняться с пола, выдавил:
— Пшёл вон, сержант.
Дверь закрылась.
Кровь отхлынула от лица Мыскина. Руки его тряслись.
— Ты что это, лейтенант? Нервишки шалят? — сдавленно прохрипел Кудряш.
— Убью всё равно, — с ненавистью глядя в глаза капитана прошептал Мыскин.
— Ну что ж, щенок… Имеешь право на сатисфакцию, — Кудряш, так же, как Мыскин, пришёл в армию после гражданского ВУЗа. И, по окончании двух лет службы, остался на кадровую. Речь его была правильной и, иногда, излишне манерной. Кое-как встал. Выпрямился. Поднял кресло. Уселся:
— Значитца так, лейтенант. Будем стреляться. Сегодня пятница. Иди, отдыхай. На службу завтра не выходи. Видеть тебя не могу. С субботы на воскресенье поставлю тебя в наряд по парку. Там, за ангарами, есть чудная площадка… Я всё сказал. Свободен.
До вечера Мыскин пробродил по городу. Пообедал в пельменной. Улыбчивый татарин Анвар подавал изумительные, ручной лепки, пельмени. С густой сметаной и уксусом, да под водочку… одним словом — пища богов.
Но сегодня подобный обед не радовал. Мыскин, глядя в пустоту, выпил водку, а пельмени лишь поковырял и отставил. В голове слегка зашумело. Поднялся. Затянул портупею, надел плащ. Подошёл к стойке — расплатиться.
— Что плохо кушал, дорогой? Не вкусно? — забеспокоился Анвар.
— Нормально всё. Аппетита нет просто.
Долго сидел в парке. В пруду плескались лоснящиеся жирные утки. Ещё зелёный газон заляпан желтизной палых листьев. Когда стемнело, поплёлся домой.
Он всё никак не мог придумать, как вести себя с Машей. Случившееся никак не укладывалось в голове. Машка, его Машка, его родная душа, человек, ближе которого у Мыскина никого не было, вдруг оказалась неверна ему. Выгнать. Непременно выгнать. А Вадик? Как с ним быть? Лишиться общения со своим медвежонком?! И как вообще это происходило? Неужели при Вадике?
Мысли скакали с одного на другое… Вопросы, вопросы, вопросы… Ответов не было.
Подойдя к дому, Мыскин остановился. Задрал голову. Окна его квартиры на третьем этаже были темны. Поднялся, отпер дверь. Включил свет в прихожей. Стянул сапоги. В носках прошлёпал на кухню. Щёлкнул выключателем. На цветастой клеёнке стола белел вырванный из блокнота листок. Записка.
«Знаю что ты всё знаешь. Извини, так получилось. Уехала к маме. Я испекла орежки. Немного оставила тебе. Они в шкафу. Ешь, а то засохнут.»
Мыскин взглянул на часы. Восьмой час. Поезд на Львов отходил в три. Значит, уже почти пять часов Машки с Вадиком не было в городе. А он всё маялся, всё подбирал слова для предстоящего разговора.
Ещё раз перечитал записку. Невольно улыбнулся: «орежки»… Машка никогда не отличалась грамотностью.
Прошёл в комнату. В свете, падавшем из прихожей, распахнутый шкаф скалился полупустыми полками. Рухнул на диван. В поясницу впилось что-то острое. Охнув, вытащил из-под себя пластмассовую вадькину машинку. Колёса у машинки отсутствовали. Последние пару месяцев сын с маниакальной последовательностью лишал все свои машинки колёс. Вспомнив эту подробность из кажущейся сейчас неимоверно далёкой семейной жизни, Алексей судорожно всхлипнул, и, уткнувшись в подушку, зарыдал. Горе, копившееся в нём весь день, наконец-то прорвалось слезами.
Воскресное утро сверкало на инее пожухлой травы, отражалось от дюраля ангара, слепило дуэлянтов. Мыскин был сосредоточен до белизны сжатых губ. Кудряш шутил, подкалывал:
— Знаешь, — сказал с ухмылкой, — Машка твоя — сладкая малина. Вот пристрелю тебя, и, может, даже женюсь на ней. Да, — тряхнул головой, — непременно женюсь! И Вадьку твоего усыновлю!
— Давай уже стреляться, — едва выдавил Мыскин.
— Ну, давай, — Кудряш, размечавший площадку для дуэли, бросил на землю очередной кирпич, должный обозначать рубеж, разогнулся, — Что ж ты так умереть торопишься?
Из кармана галифе Кудряш достал белоснежный носовой платок, вытер руки. Сунул платок в карман, достал пачку «Опала». Предложил сигарету Мыскину. Тот отказался. Прикурил сам. Продолжил:
— Как ты понимаешь, мы по-простому, без секундантов. Становимся у дальних кирпичей, — капитан махнул рукой в ту сторону, где должен встать Мыскин, — я буду считать. На счёт «три» — начинаем сходиться. Как дойдём до рубежа, — капитан показал, до каких кирпичей надо дойти, — стреляем. И вот ещё что, — Кудряш расстегнул кобуру, вытащил пистолет, — давай поменяемся оружием. Тот, кто останется в живых, постарается представить дело как самоубийство. Ну, или там несчастный случай. Неохота, знаешь ли, из-за такого дерьма, как ты, в штрафбате чалиться.
Они обменялись пистолетами.
Кудряш глубоко затянулся, заплевал окурок и щелчком отправил его в кусты:
Прищурился, посмотрел на утреннее солнце, коротко бросил:
— К барьеру! — Кудряш питал слабость к красивым фразам.
Начали сходиться. На первом же шаге Мыскин споткнулся. Не упал, удержался. Снял пистолет с предохранителя, передёрнув затвор, дослал патрон в патронник, и, почти бегом, достиг барьера. Взглянул на противника. Кудряш шёл не торопясь. Покусывал сорванную травинку. Пистолет держал в опущенной руке.
— Будь ты проклят! — вскричал Мыскин, и, прицелившись, нажал на курок…
Вместо ожидаемого грохота выстрела раздался лишь металлический щелчок. Осечка! Мыскин в бешенстве передёрнул затвор. Предательский патрон отлетел далеко в сторону. Вновь нажал курок. И вновь — осечка! Ещё один патрон летит в траву.
А Кудряш (когда успел?!) уже рядом. Боксёрским ударом в челюсть сбил Мыскина с ног, навалился сверху, орёт шёпотом:
— Сволочь! Какая же ты сволочь! Ты думал, я позволю у себя в роте вендетту устроить?!
На следующий день Мыскин зашёл в канцелярию части и написал рапорт, в котором просил направить его для дальнейшего прохождения службы в ОКСВА — ограниченный контингент советских войск в Афганистане.
Рапорту дали ход неожиданно быстро. И уже через месяц Мыскин шагнул с аппарели «Ил-76» на пыльный бетон кабульского аэродрома. Стылый ветер чужой страны царапнул щёку.
А ещё через месяц, на том же аэродроме, лежал, безучастный к своей дальнейшей судьбе, и невидящими глазами смотрел в холодное афганское небо. Самолёт с очередным пополнением из Союза, который обратным рейсом должен был забрать «двухсотых», задерживался. Но Мыскину уже было всё равно.