Автобиография

Меня попросили написать это для школьного сборника к 50-летию Октября. Я несколько раз откладывал. Потом понял, что откладываю не из лени, а потому что не знаю, какую автобиографию писать — ту, которую принято писать, или ту, которая правда. Попробую вторую. Если не напечатают — не страшно.

Я родился в 1922 году в Москве, в Кривоарбатском переулке, в квартире, где книги стояли в два ряда и где никогда не хватало места, но всегда хватало разговоров. Отец преподавал латынь в педагогическом институте. Мать, Полина Андреевна, играла Шопена и читала вслух Тургенева по вечерам — не для воспитания, а потому что иначе не умела. Это был мир, который я потом всю жизнь искал вокруг себя и редко находил.

В школе мне было хорошо ровно настолько, насколько хорошо бывает человеку, который читает не по программе. Историю я полюбил рано и странно — не за даты и победы, а за то, что в ней всегда есть живые люди, которым было страшно и которые всё равно делали выбор. Это казалось мне важнее любого урока.

В 1940 году я поступил на исторический факультет Московского университета. Помню первую лекцию профессора Соколова о методологии исторического познания. Он сказал фразу, которую я запомнил навсегда: «Историк — это человек, который не имеет права на удобную ложь. Даже если она патриотична. Особенно если она патриотична». Через три года его не стало — по причинам, о которых тогда не говорили вслух.

Проучился я полтора года.

В октябре 1941-го нас, студентов второго курса, отправили под Вязьму. Я не буду писать об этом подробно. Скажу только, что Вязьма осенью сорок первого — это такое место и такое время, после которых некоторые вещи становятся навсегда неважными, а некоторые — навсегда важными. Я был ранен. Из окружения меня вытащил Коля Тюляев — теперь Николай Борисович, директор нашей школы. Я не забываю этого ни на один день, хотя мы оба делаем вид, что это просто биографический факт.

После госпиталя — снова фронт, до сорок четвёртого. Потом Польша, потом тишина.

Войну я пережил с одним открытием: понять, ради чего живёшь, можно только тогда, когда это под вопросом. С тех пор я не очень доверяю людям, которые не задавались этим вопросом всерьёз.

В сорок шестом я вернулся на факультет. Университет был другим — и я был другим. Мы с Колей учились на одном курсе, сидели рядом на семинарах, спорили до ночи в общежитии о природе исторической закономерности. Он всегда был практичнее меня. Я всегда был правее него в суждениях — и левее в поступках, если вы понимаете, что я имею в виду.

В сорок восьмом, на третьем послевоенном курсе, случилось то, что тогда называлось «борьбой с космополитизмом». С кафедры исчезло несколько человек. На одном семинаре мне предложили «уточнить формулировки» в реферате о западноевропейской историографии. Я не уточнил. Это стоило мне одного года и одного научного руководителя — профессора, которому я был многим обязан и которого потом реабилитировали посмертно.

Диплом я защитил в пятидесятом. Тема была осторожная — я выбрал её сознательно, чтобы иметь возможность писать честно хотя бы внутри узкого коридора. Это был компромисс. Первый из многих — и, признаюсь, не самый постыдный.

Преподавать я начал сразу после университета — сначала в вечерней школе для рабочих в Замоскворечье, потом в нашей. С директором мы договорились без лишних слов: он даёт мне вести уроки так, как я считаю нужным, я не создаю ему лишних неприятностей. Двадцать лет этот договор в целом соблюдается. Иногда с трудом.

В пятидесятые я начал работать над диссертацией — о народовольческом движении, о психологии людей, выбирающих заведомо проигрышное противостояние с государством. Научный руководитель был хороший человек и предупреждал меня мягко: «Илья, вы пишете не диссертацию, вы пишете исповедь. Это разные жанры». Он был прав. После пятьдесят шестого года, когда на секунду показалось, что можно писать честно, я переработал две главы. После шестьдесят второго — переработал снова. Сейчас рукопись лежит в ящике стола. Я её иногда перечитываю. Она хорошая. Она никогда не будет защищена в том виде, в каком написана.

Это меня больше не огорчает. Почти.

О личном писать труднее, чем о войне.

Была женщина — Таня. Мы были знакомы с сорок шестого. Она была умна, красива и совершенно правильно поняла в какой-то момент, что со мной неуютно. Я не умею делать вид, что доволен тем, чем не доволен. В быту это утомительно. Она теперь замужем, счастлива, я думаю. Я рад за неё — это не ирония.

Живу с мамой на Арбате, в той же квартире, где вырос. Мама старенькая, но всё ещё читает без очков. По вечерам я иногда играю Грига. Мама говорит, что я играю его слишком медленно. Она права — я играю его так, как чувствую, а не так, как написано.

Каждый год я думаю об уходе из школы. Есть идея идти в музей — водить экскурсии, говорить о том, что любишь, людям, которые пришли по собственной воле, а не по расписанию. Это кажется честнее.

Каждый год что-то удерживает. В этом году — один мальчик, который написал в сочинении о счастье то, о чём взрослые разучились говорить прямо. И ещё одна девочка, которую мы коллективно осудили за то, что она хочет любить и быть любимой. Мне было стыдно. Я промолчал — что тоже своего рода поступок, только плохой.

Может быть, пока есть за что стыдиться — уходить рано.

Если меня спросят, что главное в моей профессии, я отвечу: не дать истории превратиться в список правильных ответов. История — это место, где люди ошибались, страдали, выбирали и иногда оказывались правы вопреки всему. Преподавать историю — значит сохранять это головокружение от чужого выбора. Как только оно исчезает — перед вами не история, а пропись.

Я преподаю двадцать лет. Не уверен, что всегда справлялся. Уверен, что старался.

И. С. Мельников, сентябрь 1968 г.