Авиньонская дева

Я проснулся резко, как будто родился, даже, кажется, закричал. Мне не понравилось то, что я увидел и ощутил, думаю, как и каждому, кто рождается на свет божий. Иначе почему все так орут? Я чувствовал мир всей кожей, и мир обжигал холодом; казалось, что он меня не принимает вовсе, более того, отторгает. Тошнило, болела голова, и очень громко играла музыка — от неё я, собственно, и проснулся. 

— Тебе нравится Кендрик Ламар? — спросила Катя. Она сидела на диване, обхватив колени. Я обратил внимание на её ноги, насколько они бледны, и как много на них синяков. Меня передёргивало от этой картины. Слишком много плоти для столь раннего часа. Плоть способна ранить меня до глубины души.

— Катя, надень штаны...

— Тебе нравится Кендрик Ламар? — опять спросила Катя.

— Кто это? — я пытался собраться с мыслями.

— Ну, вот этот музыкант, — она ткнула рукой в телевизор, который орал на полную громкость. У Кати было такое лицо, как будто её душили: косметика вся размазана, не женщина, а кубизм.

— Нет, мне не нравится.

— Ты знаешь, что он получил Пулитцеровскую премию?

— Нет, а ты знаешь кого-нибудь ещё, кто получил Пулитцеровскую премию? Выключи это, пожалуйста, Катя, я умоляю тебя, у меня сейчас голова лопнет, я болею.

— Да ты просто ещё пьяный. А ты понимаешь, о чём он поёт?

— Частями... Я умоляю тебя... Ради всего святого, погаси негра.

— Может быть, ты просто не понимаешь?

— Может быть.

— А какая музыка тебе теперь нравится?

— Никакая.

Я встал и надел брюки. Застегнул часы, поправил хуй, выпил стакан воды. Самое паршивое во всей ситуации это то, что нет чистых трусов и носков. Когда есть чистые трусы и носки, осознаёшь своё достоинство как человек. Так себе начало дня, а ещё через три часа самолёт. Если в тот момент я и хотел чего-нибудь по-настоящему сильно, так это трусов, ну, может быть, ещё немного любви. Но в первую очередь всё-таки трусов.

— Катя, как я здесь оказался? И где мой пиджак?

— Его стихи — это история бесконечного противоречия внутри, о побеге из гетто и от самого себя.

— Катя, мне похуй! Все стихи — это бесконечная история противоречия внутри. Где мой пиджак? Мне надо в Россию, — я взглянул на телевизор, там красиво одетый негр выдавал головокружительные кульбиты и тараторил. Тут я взорвался. 

— Какое блять гетто, Катя? Какое, сука, гетто? Ты чё, вообще ебанулась уже чайником своим? Съезди в Освенцим, тебе тут недалеко, почитай там, блять, про гетто. 

— Не ори на меня! Ты кто такой, чтобы на меня орать? — она вскочила на ноги, готовая к сцене.

— Где мой пиджак? — спокойно спросил я, лишив её удовольствия поскандалить

— Где бросил, там и возьми, —  сказала она и села обратно. 

Я не знал, где я бросил пиджак. Я вообще ничего не знал. Такое ощущение, что я ещё загружался, и что-то с этим процессом было неладно. В комнате пахло похмельем.

— Катя, как я здесь оказался?

— Мы приехали на такси с Варшавки, ты ещё порулить просил у водителя, а потом пил дождь, не помнишь? 

— Пил дождь? Почему? Почему мы сюда приехали?

— У меня была водка.

— Точно. Водка, — я хлопнул себя ладонями по бёдрам, — как я сразу не понял. А где Бенджамин?

— В Лондоне. Поехал к маме.

— Понятно... Постеснялась бы...

— Да пошёл ты нахуй.

Пиджак валялся на аквариуме, в котором не было рыбок, с рукавом, опущенным в воду. Я взял его и надел.  За рукав зацепилась ряска — мелкие плавучие водоросли. Я по очереди отцепил их от пиджака и смахнул на пол. Было противно от холодной воды, и на душе было противно от себя самого. Хвост виляет собакой. С рукава капало. Потолок кружился. По телевизору мерзко пищал негритёнок.

— Знаешь, кто ещё получил Пулитцеровскую премию, Катиш? — я замолк на какое-то время, вспоминая стихотворение, выученное ещё давным давно, когда я тренировал память. — Роберт Фрост. Вот, слушай:

Опушка — и развилка двух дорог.

Я выбирал с великой неохотой,

Но выбрать сразу две никак не мог

И просеку, которой пренебрёг,

Глазами пробежал до поворота.

Я хлопнул в ладоши, поклонился, одним движением надел туфли, вытащил из холодильника бутылку пива и вышел за дверь. Было уже не разобрать, что она говорила мне вслед. Конечно, не хотелось уходить, поэтому пришлось бежать. На улицу я выскочил как угорелый. Шёл проливной дождь. Я уселся у супермаркета, открыл бутылку пива, вылил её содержимое в водосток и набрал дождевой воды. Лило как из ведра. Опохмелившись дождевой водой, я вызвал такси и закончил на память стихотворение: 

“И если станет жить невмоготу,

Я вспомню давний выбор поневоле: 

Развилка двух дорог — я выбрал ту, 

Где путников обходишь за версту. 

Всё остальное не играет роли”.

Всё остальное не играет роли.