Ave Maria

Реальность трещит, как швы на дешевой рубашке. Потолок растекается сквозь пальцы, и занемевшая, поднятая к нему рука падает на холодную постель. Тошно находиться в собственном теле настолько, что предложи Максу содрать с себя кожу, он незамедлительно согласится. Пятые сутки без сна. Он всерьез начал задумываться об убийстве соседа, который предпочитает слушать тяжелый рок посреди ночи, о том, что если заплатить медсестре в больнице, та вколет ему что-то мощнее снотворного в таблетках. Он по десятому разу сосчитал все квадраты на тяжелом шерстяном одеяле. Сколько прошло времени?

На настенных часах — четыре восемнадцать.

Всего шесть минут?

Макс стонет в подушку. Господи боже, когда же это закончится?

Рассматривание своего неестественно бледного лица в зеркале становится ежедневной рутиной. Максим перешел на овощи. Уникальный комплекс клетчатки. Фитонутриенты и антиоксиданты. Витамины. Минералы. Крышка ноутбука громко хлопает под изнеможденный вздох. Только подумать. Сколько заумных слов, а толку?

В рот летит очередной кусок позавчерашней заказной пиццы. На кухне догнивают ссохшиеся помидоры.

Неделя без нормального сна, после которой, по статистике из интернета, он должен был умереть. Невыносимо стало дышать. В какие-то моменты Максим просто задерживал дыхание. Без повода. Он не находился под водой, никто не запускал в стенки его кабинета угарный газ, он, в конце концов, не медитировал, но кислорода все еще критически не хватало.

На вторую неделю в рацион добавилось кофе. Это была такая сложная, продуманная почти на атомном уровне тактика. Устроить своему мозгу эдакий невъебический тест-драйв. Что-то вроде кто кого.

Правило от противоположного с щепоткой безумных мыслей, пришедших в голову от отчаянья. Суть правила проста: найти что-то строго противоположное своей проблеме, что-то, что наверняка не сработает и скорее добьет, чем поможет, но клин клином вышибают, и очередная кружка терпкого напитка опустошается за раз.

В ход пошла двойная доза кофе, от которого мозг если не взорвется, то как минимум перегрузится, и Максим отключится. Таков был расчет — вырезать свое сознание из мира. Выдернуть, как провод из розетки.

На самом деле правило звучало иначе. Смысл был искорежен и переиначен, но Максиму не было никакого дела. Если оно сработает и мучения прекратятся — пускай хоть так. Чашка за чашкой. День за днем. Шаг за шагом. Одна бесконечная ночь накрывала всё прочее мрачным покрывалом, не давая сосредоточиться ни на чем другом. В один момент всё, что стало его волновать — сон длинною в вечность.

Вся жизнь превратилась в попытку заснуть.

Кровать все еще жесткая, словно напичканная камнями, холодная, липкая. Максим падает на простыни. Закрывает глаза. В голове тишина, пустота и белый шум. Снова не спится, а он из раза в раз пытается, потому что выбора особо нет. Либо вот так, либо уже вообще никак.

Его война с собственным рассудком ощущалась как атомная бомба, сброшенная на младенца.

Обреченная и несправедливая.

Последней каплей стала развившаяся паранойя вкупе с невозможной, невыносимой усталостью. День ото дня мешки под глазами разрастались и утяжелялись, а коробки из-под пиццы превратились в подставку для чашек из-под кофе.

Максим решил записаться к психологу.

Не по собственной воле, самому бы ему такая мысль не пришла, ибо дело было явно не в психологических нарушениях или детской травме боязни монстров под кроватью. Коллеги на работе, видя его нездоровое лицо, посматривали с опаской и твердили о том, что так жить нельзя.

Максим готов был рассмеяться. Еще как можно, и он — живое тому доказательство.

Коллеги щебечут что-то о помощи. Суют в руки телефон. Вынуждают набрать номер и назначить встречу на вечер пятницы.

Максим не знал, какой сегодня день недели. Не помнил даже месяц. Ему было плевать, но, кажется, декабрь, судя по сугробам за грязным офисным окном. Или январь, а может, и февраль.

В руку вдруг отдало теплом, затем стало жарко, а после и вовсе нестерпимо горячо, но Максим не дернулся. Отведя глаза от окна, опустил голову. Странно, но он не помнит, откуда в его руках кружка и почему он стоит возле кофейной машины, наблюдая, как из нее через края вытекает, бурля, кофе. Жижа обжигала ладонь и пальцы, стекая по руке. Максиму казалось, что руку пришили и она была такой же фальшивой, как подсунутые ему эмоции. Рукав белой накрахмаленной, давно не глаженной рубашки окрасился в темно-коричневый. Лужа медленно растекается, становясь всё больше на кафеле, поглощая подошву поношенных найков.

Взрыв и разлом тектонических плит. Твердая оболочка земли. Относительная целостность литосферы. Сейсмометр грозил лопнуть.

— Как давно началась бессонница? — психолог сидел в кресле, а Максим сидел на диване, не помня, как пришел сюда.

Как ответить на этот вопрос? Максиму кажется, что целую вечность назад, но ведь это не так.

— Я не знаю. Давно, — севшим голосом буркнул Максим и покачал головой.

— Скажите, вы верующий человек?

— Не знаю, наверно. Может быть. Какое это имеет значение? — протянул Максим, зевнув, сильно не заинтересованный в диалоге.

Тогда он еще не знал, что это была точка невозврата. Максим не до конца разобрался в том, в какой момент его жизнь пошла под откос, но ставил на то, что поход к психологу несомненной на это повлиял.

— Думаю, вам стоит посетить церковь.

Максим считал это бредовым примерно настолько, насколько реальным было существование Атлантиды. Максим ошибался.

Он пришел в церковь отнюдь не исповедоваться. Так посоветовал ему психолог. Ну, или попросил, или настоял. Из часовой болтовни между личными вопросами и прощанием он, рассматривая потолок, вычленил именно эту часть разговора. Психолог стопроцентно был дерьмовым и, скорее всего, шарлатаном. А еще он сказал, мол, душа не в ладах с телом — очистит ее, и спать станет легче. А постепенно и сон вернется.

Верилось с трудом. Максима мучила бессонница, и если молебен или исповедь вернут ему здоровый крепкий сон, он, несомненно, уверует, но это всё еще бред.

Максим не верил. Максим удалил номер психолога, как только вернулся домой. Максим попытался уснуть.

Но Максим был в отчаянии и чувствовал, как собственный рассудок рассыпался на кусочки.

Синоптики обещали обильный снегопад ближе к двенадцати. Волосы покрылись слоем быстро тающих снежинок. Руки покраснели от холода. На часах полночь. Макс нерешительно остановился перед церковью.

Купола сверкали осевшими на них снежными шапками, высокие витражи отражали свет уличных фонарей, массивные храмовые двери не внушали обещанного по всем устоям спокойствия, наоборот, внутри словно что-то зашевелилось, и Макс озадаченно замер на вычищенной к ним дорожке.

— Вы что-то хотели? — вежливо послышалось позади.

— Я… — Максим повернул голову, когда голубые глаза внимательно пробежались по нему. Мужчина терпеливо дожидался ответа, но все еще как-то совершенно невежливо блуждал по нему взглядом. — Не важно.

Остановиться. Вдарить по тормозам. Развернуться и уйти, что русый незамедлительно предпринял, но фигура в черной рясе шагнула в сторону, перекрывая единственную очищенную от снега тропку.

— На улице такая стужа, вам, наверно, холодно, — спокойно произнес, судя по черной полу ткани, священник.

Макс замялся и опустил голову. Холодно? Нет, ни капли.

Священник настойчивей заглядывает в его лицо, добродушно улыбаясь, и в голову закрадываются сомнения. Максим пожимает плечами. Он ведь все равно ничего не теряет? Раз уж он здесь, раз уж пришел, это все же лучше, чем не сделать ничего.

Видя замешательство на чужом лице, священник по-доброму положил руку на его плечо и аккуратно подтолкнул в сторону храмовых дверей.

— Давайте поговорим внутри.

Максим не сопротивлялся. Ни тогда, когда его едва ли не под руку провели по узким коридорам, ни тогда, когда предложили снять куртку. Его просили — он выполнял. Задача проще некуда.

Мужчина привел его в главный и единственный зал и попросил немного подождать.

Макс слабо кивнул, перебирая пальцы. Он обогнул взглядом пространство. Повсюду были иконы, что заполоняли большую часть боковых стен. Зажженные свечи были везде, куда только мог пробраться человеческий глаз, и освещали широкие ряды. Фрески, которыми украшены стены, определенно несли какой-то смысл. Библейские истории или важные события. Максим задрал голову, и образы святых с потолка устремили на него свои острые и с тем милостивые взгляды.

Мурашки табуном скакнули по спине, потому Макс отвернулся и прошел сквозь ряды церковных скамей, останавливаясь перед алтарем, над которым возвышался, пожалуй, самый большой и самый яркий витраж с изображением женщины.

Наверно, для религиозных людей это что-то значило. Даже не что-то, а очень многое. Ценность, величие. Веру. Множество множеств важности и километры смысла.

Ничего не екнуло и не отозвалось, даже когда Макс разглядывал непропорционально большие глаза женщины на центральном витраже.

— Дева Мария, — священник поравнялся рядом по правое плечо, и подол рясы слегка заскочил на кроссовки Шабанова. — Первая христианка. Образец веры и сердце церкви. Великая женщина, святая мать Спасителя нашего.

Максим хмыкнул и отвернулся от нее. Теперь же он стоял лицом к мужчине, что сложил ладони, поднеся их к лицу, и, что-то шепнув, перекрестился. На шее висела цепь, с которой свисал увесистый крест, металл которого сверкал, отражая всполохи свечей.

Лекция по религии — не то, чего он ждал, но она быстро кончилась, и Макс облегчённо выдохнул. В церкви воцарилась тишина, прерываемая треском догорающих свечей и кисловатым запахом воска. Казалось, что и снаружи никого не окажется, когда Макс через несколько минут уйдёт отсюда ни с чем.

— Отец Николай, — мужчина протянул руку тыльной стороной ладони вверх, и Максим сухо пожал ее в ответ.

Николай усмехнулся, и в этой усмешке Макс различил то, что мужчина ожидал от него чего-то другого.

— Максим.

От смешавшегося в воздухе запаха ладана и воска, пропитавшего эти стены, закружилась голова.

— Тебя что-то беспокоит, сын мой? — Николай сцепил руки в замок, кажется, ожидая. Максу же казалось, что его голубые глаза неестественно светлые, как у настоящего ангела, встречающего его у райских врат.

— Не уверен, что вы сможете мне чем-то помочь. — Макс отвел взгляд. Делиться своими проблемами нелегко, однако священник не собирался от него отгораживаться, напротив, осторожно и четко подбирал слова.

— Но ты здесь, — заключил Николай. Его рука вдруг оказалась на спине Макса, и он тихо подтолкнул его в сторону. — Поделись своими переживаниями, возможно, тебе станет легче.

Удивительно, но шарлатан сказал то же самое, а ведь Николай даже не знал, в чём заключалась его проблема. Хотя они, священники, всем так говорят. Послушают и отпустят с богом.

— У меня бессонница. Я не знаю, когда в последний раз полноценно спал, и пришел сюда, потому что… Просто не знаю, что мне делать, — вылилось из Максима всё и разом, как из переполненного ведра, а голос жалко дрогнул на последних словах. — Честно говоря, я не знаю, на что надеялся, когда пришел.

— Это серьезная проблема, хорошо, что ты пришел, — В его глазах читалось искреннее сожаление к чужому несчастью. Николай сочувственно взглянул на него, ободрительно поглаживая плечо. — Я знаю один способ.

— Что? — Макс замер, не веря своим ушам. — Какой?

Вот так вот просто? Столько мучений, а ему-то и всего стоило один раз прийти в церковь? Не может быть. Это что-то из разряда фантастики, поэтому Макс тут же навострился.

— Это… Крайне своеобразный способ. Не могу давать гарантий и обещать, что он тебе понравится.

— Отец Николай, — взмолился Макс, схватив чужую руку в свои ладони, так что мужчина вздрогнул. Кажется, что на его лице было греческим огнем выжжено, что он пойдет на все. — Прошу Вас. Умоляю. Если это поможет… Я согласен на всё что угодно. Я больше не могу так жить.

— На все?

Макс решительно кивнул.

— Пройдемте, — улыбнулся отец Николай, перехватывая ладонь Макса и крепко сжимая.

По гранитному полу раздался гулкий стук каблуков и эхом рассеял тишину. Максим покорно следовал за неспешно идущим к мощному деревянному строению Николаем. Немного узорчатый, с двумя дверцами, чем-то напоминал гроб, и потому Макс остановился.

— Это исповедальня. Конфессионал, — Ромадов усмехнулся. — Вы раньше не бывали в церкви?

— Не доводилось.

— Прекрасно, — Николай подтянул его к себе, их руки разомкнулись, и, пропуская вперед, он приоткрыл дверь.

Что именно прекрасного нашлось в тесной кабинке с мягкой подушкой на полу и маленькой скамейкой, не ясно, но спасибо всецело верит Николаю и потому застывает внутри.

А потом Николай влезает следом, и Макс жмется в угол, чтобы им хватило места.

Если исходить из логики, явно ломаной, то у этой конструкции, что отец звал исповедальней, было две двери. Макс посмел лишь в мыслях предположить, что Николай войдет туда, но и Макс не сведущ в вопросах исповеди, поэтому молча стоит, дожидаясь объяснений.

Николай закрывает дверцу и выпрямляется во весь рост. Внутри темно. Макс бы сказал, что ничего не видит, но тогда бы соврал. Голубые глаза, как спасающий маяк для сбившегося в темноте корабля, поблескивают, как самое очевидное доказательство того, что священник рядом и готов помочь.

Дыхание Отца Николая отчетливее слышится в стенах тесного пространства, как и неровное дыхание самого русого. От духоты становилось жарко. Макс мелко ощупывает ладонями доски позади и опускает голову. От древесины отдает ветхостью и запахом старых истертых книг.

Шабанов не понимает, что Отец Николай собирается делать, и потому терпеливо молчит. В какой-то степени он рад тому, что пришел сюда, еще немного, и все закончится, а ведь он так противился этому, словно его намеревались посадить в котел к самому дьяволу, а не исцелить.

— Макс, — почему-то прошептал Николай. Максим ощутил его дыхание и неосознанно вжался затылком в стенку позади себя. — Ты когда-нибудь исповедовался?

— Нет, — быстро и честно ответил Макс, подгоняемый нетерпеливым ожиданием.

— На твоих плечах тяжелое бремя, ибо на душу твою выпали муки страшнее земных. Муки душевные, — голос был вкрадчивым, тихим. Он не упрекал, но и спокойствия не ощущалось. Шабанов сглотнул.

— Что мне делать?

— Раз уж ты пришел в дом Божий, ты должен покаяться. — Николай продолжал шептать, словно в параллель с этим зачитывал молитву, а затем пригнулся так близко, что чужое дыхание метнулось мурашками по шее. — Я помогу.

— Хорошо, — Макс судорожно вдохнул. Чужие руки легли на его плечи, мягко поглаживая большими пальцами. Прилив смущения смешался с непоколебимой решительностью.

— Да будет так, — священник вновь сложил руки и прикрыл ненадолго глаза. — Повернись ко мне спиной.

Макс повиновался, не раздумывая, и его глаза уперлись в небольшую решетчатую перегородку, что отделяла их кабинку от соседней.

Вздрогнув от неожиданного прикосновения, Максим замер. Было слишком очевидно, что здесь критически тесно, но не настолько, чтобы Николай прижался к нему едва ли не вплотную, медленно скользя руками с плеч до ладоней.

Макс молчал. Молчал и не дышал. В голове крутилась только одна мысль, которая превратилась в его особенную, наполненную надеждой молитву: «Это поможет».

Теплые пальцы прошлись по холодным фалангам и сложили ладони в молитвенном жесте. Горячее дыхание священника на собственной шее ощущалось раскаленным хлыстом. Кажется, что он почти положил голову на его плечо, вышептывая молитву на непонятном, предположительно древнем языке, но Максим сосредотачивается на словах, неразборчиво льющихся из Николая, как мед, в такт его учащенного пульса, и, прикрывая глаза, пытаясь найти в себе отклик на молитву.

Но загвоздка в том, что Макс ничего не смыслил ни в религии, ни в молитвах. Он не знал даже базовых, самых банальных вещей. Интересно, это тоже грех или?..

— Ты грешен, — неожиданно, но все так же тихо, заявил Николай.

— В чём же, Отец? — Макс сощурился и прикрыл прорывающийся зевок рукой, а затем поспешно вернул руки в исходное положение.

Николай лишь покачал головой.

— Молись.

— Как?

— Поведай о том, что совершал. О дурном, что не дает успокоения твоей душе, и о том, что ее тяготит. Не обязательно делать это вслух, Бог услышит тебя, заглянет в твою душу. Расскажи ему обо всем.

— Вы сказали, что есть способ покончить с моей проблемой, — отчаянно шепнул Шабанов. Он знал, что торопиться не стоит, но не мог не уточнить. — Эта… молитва обязательна?

Руки немного затекли, потому Макс медленно начал опускать их, но Николай перехватил запястья и вновь сжал вместе, плотнее прижимаясь к Максиму своим телом. Адамово яблоко на шее нервно скакнуло, когда Максим слегка повернул голову. Лицо отца Николая скрывал полумрак, но почему-то максу показалось, что он чем-то тихо восхищался.

— Терпение — благодетель. — на выдохе ответил Николай, от чего Макс покрылся мурашками. Он так быстро привык и принял его дыхание на своей шее, Шабанов уже свыкся считать его неотделимой частью собственной физиологии.

В стенах храма должно быть спокойно, но пульс, стучащий в венах, готов был пробить тонкую кожу. Почему священник ведет себя… совсем не как священник? Телесная близость, касания. Давно ли в религии такие масштабные преобразования?

Секундно всё ощутилось напрасным и недосягаемым. Неужели даже вера фальшива, а священник еще больший шарлатан, чем тот никчемный психолог? Как одна молитва?.. Нет. Как слова с щепоткой надежды помогут ему вернуть сон? Всё же в таких вопросах Макс был скептиком. Может, немного дерганным и нервным, но разум еще был при нем, чтобы осознать, что это все ошибочная и пустая затея.

— Простите, но мне кажется, что одной молитвы недостаточно, — Макс опустил руки, и хватка на его ладонях тут же разорвалась. Он развернулся с самым очевидным намеком, что собирается уходить, но священник так и не двинулся с места.

— Кто сказал, что именно молитва поможет?

— Что еще можно делать в исповедальне?

— Многое, — в тенях пространства зашуршали полы чужой рясы, и Макс заметил, как Николай пожал плечами. — Я говорил, что этот способ… не стандартен.

— Тогда давайте начнем, потому что моя вера угасает с каждой секундой, — к груди подступил ком после неосторожно брошенных слов. Раздражительность и необоснованная злость были не к месту, но Макс вымотался от разговоров.

— Ты согрешил, сын мой, — священник так глубоко вздохнул, что Шабанов почувствовал нотку разочарования.

Опять он про грехи. Заело, что ли? Сколько можно? Макс не настолько грешен, и вообще его смело можно пририсовать к тем святошам на потолке, если он правильно понял эту концепцию. Максимум, что он сделал, и то по глупости, так это пнул мусорный бак, да и в итоге всё вернул на место.

Макс вздохнул, а потом вжался в стену.

Руки Отца Николая легли на его талию.

— Значит, желаешь немедленно приступить? Учитывай, сын мой, что для меня это такая же опасность, — прошептал Ромадов. — Способен ли ты пойти на еще один грех?

— Что это значит? — Шабанов отыскал в темноте голубые глаза, которые, чуть прищурившись, смотрели встревоженно, но с ощутимым азартом и искушением, и от этого подогнулись колени. Сон как рукой сняло, а Максим вдруг почувствовал то, что, казалось, давным-давно забыл — прилив бодрости и остроту ощущений.

— Грехи нужно замаливать, — Николай приподнял кофту, и руки скользнули к груди, плавно оглаживая бока. С исследовательским интересом ладони поднимались выше, выискивая какие-то определенные точки, и только насытившись томными вздохами сорвавшихся губ, от которых Макс задохнулся, осторожно переместились на спину. Одна рука вырвалась из-под оков ткани и легла на скулу, поглаживая ее большим пальцем.

Заторможенный мозг дает о себе знать — Максим не успевает ни подумать, ни ответить, ни что-либо предпринять.

Макса притягивают ближе. Макса целуют жадно и напористо. Макса толкают на грех.

Тихое шипение и вздох недовольства смешались на губах Максима и сорвались одномоментно — Николай отстраняется, покусывает напряжённую шею и тянет кожу, облизывая в знак извинения.

Первая мысль — это безумие. Вторая — грех. Последняя — к чёрту.

— Что-нибудь чувствуешь? — поинтересовался Николай между укусами-поцелуями, хаотично идущими от шеи до скул.

Жар. Сладость. Желание. Но ярче всего — прилив адреналина, который ударяет по мозгам, и Максу хочется, чтобы это длилось вечность. Усталость, раздражительность, злость — всё стиралось с каждым оставленным поцелуем, когда священник, особо не заморачиваясь, перешел на грудь россыпью, оставляя влажные следы.

— Вы же священник… — Максим давится воздухом, когда Отец Николай ведёт языком вокруг ореола и, посасывая, оттягивает бусину.

От новых ощущений дурно и крышесносно. Дико страшно и до тряски приятно. Воздух такой густой, что возможность задохнуться не исключает возможности капилляров в мозгу лопнуть от напряжения. Макс кладет вспотевшие ладони на плечи в слабой попытке оттолкнуть, но и сам понимает, что этого вовсе не хочет. К тому же Отца Николая не особо это волнует. Он даже не чувствует его попыток, сосредоточенно исследуя его тело миллиметр за миллиметром.

В тазу неуютно сворачивается что-то теплое. Макс млеет и прикрывает глаза от дрожи, несущейся по телу, не успевает отойти от горячего языка на теле, как он вновь настойчиво прорывается сквозь прикрытые губы, углубляясь и проталкиваясь глубже.

Макс неуверенно пробует положить ладонь на его затылок, из-за чего с губ священника срывается мимолетная усмешка, но вскоре инициативу подхватывают, и Николай берет его ладонь, оставляя поцелуй на костяшках.

— Вот, как следует привествовать священника.

Щеки наливаются краской, и Николай с благоговением наблюдает за этой секундной растерянностью. Он укладывает поцелованную ладонь Макса на свой затылок, и пальцы тонут в мягких блондинистых прядях.

Максим осознает, что и сам способен срастить что к чему, поэтому надавливает на затылок, из-за чего пальцы путаются в волосах, но это не мешает ему прижать его ближе, проталкиваясь языком глубже и ведя им по небу и ряду зубов. Николай издает стон удовлетворения, не встречая сопротивления, и в конце концов, закусывая и оттягивая губу, отрывается с влажным хлюпаньем.

Тихий вдох — и они оба глотают воздух. У Макса кружится голова, но это лишь полбеды. Чего он не ожидал, так это что горячая ладонь проникнет сквозь ремень, бессовестно изучая углы острых костей, а томный вздох священника осадком осядет на его щеке, когда влажная ткань чужой одежды прижмется к его телу и металлический крест захолодеет на груди.

Еще бы. Как такое предугадать? Священник, который ведет языком по мочке, нашептывая, что совращать священнослужителя — грех. Грех в разы похуже того, чем они занимаются.

И Макс верит. Верит, словно сам бог глаголет его устами. Хрипит в чужие губы и верит, потому что божий пророк лгать не станет, а грехи, как не как, в пору искуплять. Даже таким неординарным способом.

Следуют рваные, быстрые, нетерпеливые поцелуи. Шабанов и сам на взводе, чувствует, как подступает неукротимое желание, в штанах становилось тесно, как в этой присвятой кабинке, а сердце колошматило как бешеное, намереваясь выскочить.

Так ощущается божье благословение? Максу кажется, что да. И усомниться, как ни доказывай обратное, он больше не сможет.

Парадокс в том, что для священника в глазах чрезмерно много бесстыдства и похоти, но на это быстро становится плевать, когда Отец Николай приспускает его джинсы и кладет ладонь на напрягшийся от поступающей крови орган, отчего короткие вспышки тока доходят до самых кончиков пальцев, когда он поглаживает головку указательным пальцем и оттягивает плоть вниз.

Сводящиеся колени крупно дрожат, и Шабанову кажется, что он с минуты на минуту рухнет. Подушечки пальцев проходятся до самого основания и резко вздымаются вверх, набирая темп, и Макс вздрагивает, сдерживая порыв громко застонать, зарываясь носом в чужую шею, пряча в ней томный хрип.

Николая явно ведет — он лихорадочно собирает полы рясы и заталкивает их под задранный повыше ремень, оголяясь насколько возможно, пока Шабанов пытается отдышаться.

Телу снова уделяют должное внимание, не обделяя изнывающую головку под теплыми, измазанными естественной и липкой смазкой пальцами.

Все мысли поглощены одним пульсирующим, словно по оголенному нерву, действием, и Макс шумно дышит, выдыхая, безостановочно твердит священнику прямо в ухо: «Быстрее, быстрее, быстрее».

Священник усмехается, видя, как закатываются от удовольствия глаза Макса и как тот ответно дёргает бёдрами навстречу, потому, наоборот, играет, изучает, смакует, не давая удовольствию закончиться так быстро, и возвращается к излюбленному делу.

Отец Николай, чья черная ряса сейчас насквозь мокрая от пота и задрана до груди, любит кости. Скулы он лижет добрее преданного пса. Ключичная его особенно притягивает, и он кусает их по очереди, каждый раз, потому что, русый подозревает, ему нравится, как Шабанов шипит в ответ. Грудная клетка словно под каким-то неведомым экспериментом — он перебирает ребра, как клавиши пианино, ведя влажными, теплыми пальцами вниз, от которых электричество скачет в венах. От тазобедренной он и вовсе сходит с ума, продавливая в них дырку острыми ногтями и оставляя лунки, как собственнический штамп. Словно хочет детально ощупать каждый угол и впадину. Словно Макс был статуей, из которой ему позволили высекать. Позвоночник то и дело прогибается под умелыми руками, от которых И Максима знатно потряхивает и внутренности мгновенно детонируют на каждое касание.

Макс, грешным делом, верил, что Божий Дом и в самом деле позволит ему встретиться с Богом. После прикосновений голубоглазого священника дорога в рай казалась ему едва ли не ощутимой.

Вязкая слюна заполняет разгорячённый рот, когда Николай приподнимается и чужой язык толкается внутрь, пробираясь глубже, а темп снизу ускоряется до невозможной, сумасшедшей скорости.

Внезапный толчок внутри выбивает из Шабанова воздух, и, простонав прямо в поцелуй, вжимается в плечо священника. Его нагло разворачивают, и грудь врезается в хрупкую стену. Голову подхватывают за подбородок, и губы снова страстно и жадно искусывают в качестве извинения, скрывая протяжный стон, который норовил вырваться из русого высокой нотой. Конечно, церковник, что б его. Резко и неожиданно, в лучших традициях любой из библейских трагедий.

На ногах сводит пальцы, и ноги подкашиваются. Шабанов балансирует где-то между реальностью и ее гранью. Николай ощупывает ключицу, словно мечтает о том, чтобы пробраться под тонкую кость, и мажет ладонью по груди.

У Макса закатываются глаза, и воздух выбивается из легких с каждым грубым толчком. По телу фейерверком несутся искры, рассыпающиеся под кожей сильной дрожью, и более не сдерживаемый гортанный стон вырывается за плотные стены исповедальни. Опьяненные похотью глаза скользят по телу холодком. Руки Николая мажут, как по холсту: плечи, спина, низ живота и сходятся все там же, надрачивая почти болезненно изнывающий член, толкаясь.

Просто немыслимо то, что сейчас от Макса требовалось только дышать в такт шлепкам-ударам, эхом расходящимся за пределы конфессионала, чтобы не задохнуться от бешеного ритма и цепляться за сознание, которое медленно утекало. А Максу и не остается ничего, кроме как судорожно дрожать и сжиматься под горячим телом, накрывающим его со всех сторон, когда металлический крест на шее священника брякает по его спине, словно вещественное доказательство процесса искупления. Николай выставляет руки по обе стороны от его головы, толкаясь с новой силой, вырывая из Шабанова блаженный стон.

Голову ведет, когда Максим представляет, как это выглядит со стороны, и втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Священник, под рясой которого скрывалась груда мышц, трахает его до посинения, а милая приветственная улыбка, предназначенная прихожанам, расплывается в жар, опаляющий чужую шею за дверью исповедальни. Адреналин бьет ключом, и, что самое удивительное, он валится с ног так сильно, что, кажется, прямо сейчас отключится, повергнув священника если не в шок, то в немой ужас так точно.

Возбуждение захлестывает с головой, выдержка давала слабину, и точка кипения вскоре будет достигнута, потому Макс уже открыто поворачивается и откровенно приглашающе открывает рот.

Николай не просто целует — не может удержаться от того, чтобы не ответить на такую молящую просьбу. Оттого и ускоряется, скользя кулаком вверх-вниз на пределе всех допустимых возможностей скорости, и ехидный взгляд оценивает открывшийся вид чужой изогнутой спины и чуть солоноватый от пота привкус на молочной коже.

Шумные вздохи, предвещающие разрядку, заполняют тесное помещение, и Макс нетерпеливо жмется к чужому телу, ощущая, как к глазам подступает влага. Секунда, и Шабанов изливается прямо в кулак, когда Николай крепко вжимается в его бедра, заполняя его изнутри. В глазах взрывается тысяча мелких звездочек, член вздрагивает, и из основания сочится что-то вязкое и липкое, на что у Макса уже нет сил посмотреть.

Максим глубоко дышит, и священник вторит ему, прижимаясь со спины, удерживая на ногах, тем самым прося расслабиться, и Макс без зазрения опирается на него, развернувшись и закидывая руки на плечи.

— Ну и как тебе мой способ? Эффективен? — тихо шепчет священник, поглаживая влажные от пота пряди, нежно зацеловывая изгиб шеи.

— Спасибо, — еле слышится в ответ.

Николай слегка отодвигается, пытаясь заглянуть в чужое лицо.

— Всё в порядке? — священник приподнимает его голову и усмехается, видя лишь прикрытые глаза и размеренное тихое сопение.

Он осторожно укладывает Шабанова на лавку, поправляет рясу и крест, натягивает одежду на Макса и думает, что ненароком спугнет сон, которого он так долго ждал, но тот и не думает открывать глаза, мирно дыша.

Николай подхватывает его на руки и, поборовшись с узкой дверцей, всё же несёт в одну из ближайших комнат, где укладывает его в кровать.

Когда Макс пришел в церковь, он хотел лишь одного — крепкий долгий сон, ну или, на худой конец, успокоения души. Второго он, может, и не получил, а вот после визитов в храм по ночам и крайне детального исследования чужого члена внутри себя спал как младенец. Так сладко и каждый раз всё крепче, что не понимал, почему из раза в раз ближе к полуночи ноги вели его в церковь, а Николай, закончив молитву, отпирал двери и ждал его у небольшого пьедестала перед алтарем с огромным витражным окном с изображением Святой Марии.