Ave, Caesar Imperator!

Рёв толпы оглушал каждый раз, заставлял трепетать большое сердце в широкой груди мускулистого олицетворения нерушимой Империи. Он обожал любовь плебса. Марк Аврелий говорил, что это «развращает», и неодобрительно качал головой. Но кого волнует мнение одного старика и кучки сенаторов, когда эти мышцы пережили величайших и сейчас в самом своём расцвете, переродившись из скромной и не такой большой по размерам Республики, благодаря Цезарю и его продолжателям. Разве не самое время пользоваться плодами вековых упорных трудов? Когда его земли обхватывали всё Mare Nostrum (досл. «наше море», Средиземное), когда подчинены все, кто смел посягнуть на его территории. Но ещё ярки и живы все качества, делающие из человека настоящего римлянина: мужество, отвага, честь, добродетель, благочестие... а пятый век нашей эры ещё не маячил угрозой краха всего. Золотое время.

Его голову, светло-русые короткие волосы, украшал позолоченный венок из лавра. Властно Он поднял руку и толпа быстро затихла, с благоговейным трепетом внимая не просто символу или институции, а настоящему, живому подтверждению неоспоримого величия Pax Romana (Римский мир).

-- Ave! Империя готов слушать благословенный и великий римский народ! - мужчина вальяжно кивнул, откинул пурпур длинной тоги и уселся в кресло тронного огромного зала. - Каждое мнение учтётся, я свято продолжаю традиции Республики. 

Аполлон-солнце только показался над горизонтом, окрашивая Капитолийский храм в нежные цвета, обещая мир. Пока ещё мир, как ни странно это, учитывая вечные распри, в которых его легионы, да и он сам, аки волчица, вскормившая великих основателей его столицы, бросался в бой. 

Эти лучи трепетно касались его лица, будто выточенного из камня, освещая их так, что он казался настоящим божеством, может, доблестным Марсом, а янтарные глаза будто светились изнутри теплым, домашним огнём, искрясь Меркуриевой хитринкой по уголкам. Тонкие губы изогнулись в вечной блаженной улыбке покоя, а шрам, пересекающий густую бровь над правым оком — настоящее украшение воина, заменявшее все дорогие ювелирные. 

Но вся его поза, нарочито открытая, это выражение умиротворения на лице, всё ещё скрывали его огромную силу, мощь, его imperium.