Аушные хедканоны

Кьюро явился Асмодею в её будуаре не в виде искусительного кошмара, а как изящный, слегка пресмыкающийся кавалер эпохи барокко, полагая, что так будет «приличнее». Его предложение «осчастливить её» было подано с такой напыщенной демонической серьёзностью, что Асмодей, вместо того чтобы испугаться, едва сдержала смех. Она оценила его взглядом знатока и произнесла: «Мой милый, сначала покажите свои рекомендации».

Асмодей согласилась на сделку не из похотливых побуждений, а из любопытства оккультиста. Она желала изучить, как демон будет пытаться манипулировать аристократкой. Их первый договор был скреплён не кровью, а её личной печаткой с гербом и каплей дорогих духов. Она настаивала на эстетике.

Кьюро, привыкший к грубым желаниям, был ошарашен сложностью светского общества. Асмодей, развлекаясь, стала его наставницей. Она учила его танцевать, разбираться в сортах вина и ядов, вести беседы на французском. Для неё он был живым курьёзом.

Он приносит ей диковинные «подарки»: редкие ингредиенты для эликсиров, похищенные из снов поэтов строки будущих стихов, ароматы несуществующих цветов. Самый ценный дар для него – её редкая, искренняя, неподдельная улыбка, адресованная только ему.

Физическая близость пришла не как триумф Кьюро, а как уступка Асмодей. Холодной ночью она позволила ему согреть её, и его прикосновения, обычно такие настойчивые, были невероятно почтительны. Она поняла, что этот демон боится её простудить больше, чем священного символа.

Асмодей иногда «забывает» снять освященное серебряное кольцо с печаткой. Она наблюдает, как Кьюро, целуя её руку, слегка морщится от тихого жжения, но не отстраняется. Для неё это тест на преданность, для него это цена, которую он готов платить за её прикосновение.

Светские кавалеры, видевшие в Асмодей лишь богатую наследницу или эксцентричную даму для флирта, вызывали в Кьюро примитивную ярость. Он желал явить им свой истинный облик, лишь бы они навсегда забыли дорогу в её поместье. Но он знал, что такое проявление ревности будет высмеяно ею как самое низкое проявление его природы.

В самом секретном потайном отделе её кабинета, рядом с шифрованными дневниками и реликвиями, лежал простой морской камушек. Его принёс Кьюро после своего первого самостоятельного путешествия на побережье, куда он слетал «по делам». Никакой магии, просто камень, гладкий и холодный. Асмодей никогда его не комментировала, но и не выбрасывала. Это был их некий символ чего-то, для чего у них не было слов.

Асмодей заказала у известного (и абсолютно не подозревающего об истинной натуре модели) художника портрет Кьюро в образе загадочного иностранного дворянина. Процесс написания картины были пыткой для демона, но он вытерпел, потому что сама Асмодей наблюдала за этим. Теперь этот портрет висит в её кабинете.

Асмодей никогда не говорила, но Кьюро узнал: её семейный герб на печатке, которой скрепляли их договор, имеет скрытую, оккультную геральдику. Изображение символа рода это старинная, полузабытая печать заточения. Подписывая их сделку, она с первого дня метафорически «заточила» его у себя. Ирония в том, что теперь он сам не желает свободы.

Со временем Асмодей обнаружила, что работает гораздо продуктивнее, когда Кьюро где-то рядом. Неважно, читает ли он у камина, перебирает ли её коллекцию редкостей или просто стоит у окна, наблюдая за садом. Его демоническая аура, сконцентрированная и умиротворённая её присутствием, создавала идеальную атмосферу для оккультных изысканий. Она никогда не признавалась в этом вслух, но стала намеренно оставлять дверь в лабораторию приоткрытой, словно приглашая его внутрь.

Понимая, что путь к её уважению лежит через интеллект, Кьюро стал незримым помощником в её исследованиях. Он научился ориентироваться в её обширной библиотеке, запоминая, где что лежит, и по едва уловимому намёку приносил ей нужный фолиант. Иногда он «подсовывал» на её стол редкие гримуары, «случайно» найденные в астрале, делая вид, что не придаёт этому значения.

Асмодей взяла его в оперу, зная, что для существа, чья натура это нефильтрованная эмоция, эта искусственная, преувеличенная страсть будет пыткой. Кьюро сидел, стиснув зубы, пока певцы изображали любовь и ревность. По дороге домой в карете он был мрачен. «Ну что, – спросила аристократка, – разве не прекрасно?» Он посмотрел на неё и произнёс с беспощадной демонической честностью: «Их чувства – как плохая парфюмерия. Рядом с вашим молчанием это жалко». Это был, пожалуй, самый искренний комплимент, который она когда-либо получала.

Когда в ближайшем городе произошла вспышка вируса, и поместье оказалось на строгом карантине, Асмодей обнаружила неожиданную пользу от соседства с демоном. В то время как слуги боялись подходить слишком близко, Кьюро, будучи бессмертным духом, мог без страха приносить ей книги из запретной, запечатанной библиотеки её покойного дядюшки-алхимика, готовить настойки по её рецептам и просто составлять компанию долгими вечерами. Их изоляция стала горнилом, где «деловые отношения» окончательно переплавились во что-то глубоко личное.

Асмодей обнаружила, что Кьюро служит идеальным детектором не только на сверхъестественные угрозы, но и на чисто человеческое лицемерие. В присутствии гостей, чьи намерения были дурны (пусть даже в рамках обычного светского коварства), демон непроизвольно напрягался, а в воздухе едва уловимо витал запах серы и раздражения. Он никогда не говорил ничего прямо, ибо это нарушило бы правила её игры. Но лёгкое движение его бровей или едва слышный щелчок когтя по фарфоровой чашке был для неё красноречивее любого доноса. Постепенно она стала полагаться на этот «демонический инстинкт» при формировании круга общения.

Кьюро, впервые за столетия, столкнулся с мучительным осознанием быстротечности. Он наблюдал, как тускнеет краска на её любимой картине, как в саду отцветают посаженные ею розы, как седеют виски у её старого камердинера. Его собственная неизменность стала для него источником тихой, постоянной тревоги. Он начал коллекционировать мимолётные свидетельства её жизни: черновик письма, сломанное перо, засушенный цветок из её букета. Не из магии, а из страха, что однажды её не станет, а у него не останется ничего подлинного, кроме вечных, но бесплодных воспоминаний.

После одного из их первых споров (не ссоры, а именно интеллектуального столкновения) Асмодей провела небольшой, безжалостный эксперимент. Она приказала слугам на неделю заменить весь столовый прибор в её личных покоях на массивное освященное серебро - от ножей до зубочисток. Кьюро не отступил. Он научился пользоваться салфеткой, чтобы не касаться металла, терпел лёгкое головокружение и подавал ей бокалы, беря их через край платья. Он не жаловался и не просил вернуть фарфор. Асмодей наблюдала, и её восхищала не его выносливость, а его такт. Он принял её вызов, но не позволил ему испортить тонкость их ритуалов. На восьмой день на завтрак был подан изящный китайский фарфор и позолоченный прибор. Никаких комментариев. Но с тех пор, когда её рука нечаянно касалась его в тени колоннады, её пальцы были холодны, будто она долго держала в них лёд. Возможно, это тоже было её молчаливым покаянием.