«Атрофия» (фрагмент)

Они никогда не отвечают, но ему нравится спрашивать, почему они продолжают сопротивляться.

Вы же отдаете себе отчет в том, что сопротивляться бессмысленно, выговаривает он, вы уже беседовали с нашими специалистами, вам были предъявлены необходимые доказательства вашей вины или по крайней мере вашей причастности, но вы сопротивляетесь, как будто что-то можно изменить, и меня интересует, зачем.

Он делает паузу. 

Какое-то внутреннее успокоение, животный рефлекс, врожденное чувство извращенной справедливости, или вы верите по-прежнему, что сможете выпутаться.

Спрашивает и улыбается.

Ровные столбцы с обозначениями людей, каждое из трех частей, с порядковыми номерами, повторяющиеся комбинации, желтоватые страницы с потрепанными уголками, темно-синие, реже черные чернила, некоторые столбцы намеренно узкие, некоторые шире, нумерация строк в первом слева столбце, номера распределены хронологически и вне всякого порядка.

Ну что, отыскали себя.

Машинально поднимает взгляд на помещенное за решеткой, как бы нарезанное на вертикальные полоски изображение человека непонятного возраста и пола, вежливо и молча кивает, затем всматривается в страницу еще раз ровные столбцы с обозначениями людей, берет пластмассовую ручку на цепочке, цепочка составлена из крошечных шариков наподобие бисера, вытягивает цепочку, держа ручку между большим, указательным, средним.

Левша, смеется бесполое лицо за решеткой.

Молча и вежливо улыбается, ставит в столбце справа от цифр закругленный причудливой формы знак, помещает пластмассовую ручку обратно в закрепленный на подставке колпачок, тетрадь исчезает в щели под решеткой.

Это у вас такая подпись.

Звук автоматической печати, из-под решетки, изнутри скрытого помещения просовывается бликующая на бледном свету прямоугольная бумажка с фотографией, здесь он лет на двенадцать или пятнадцать моложе.

Пожалуйста, выговаривает лицо в решетке и неприятно пахнет изнутри окошка табаком.

Странный февраль, бубнит себе под нос, будто бы физически ощущая, как в волосах постепенно собирается и тает перемешанный с дождем снег.

Неторопливо, даже замедленно, отворачивается от окна с приоткрытой вверху форточкой, взгляд скользит по бежевой стене, упирается в круглые настенные часы, подвешенные примерно на уровне его глаз, вроде как времени еще много, стоит и вслушивается в глухую тишину с едва различимым тиканьем, ни единого примечательного звука, хотя есть подозрение, что она скорее всего уже не спит, но, разумеется, дыхания отсюда не расслышать.

Он почти ничего не помнит, он помнит какие-то отдельные изображения, кадры, он не помнит, что было раньше, до его службы в учреждении, он не помнит, какими были улицы без мусора и когда начался этот промозглый месяц.

Стены в учреждении, в подъездах, больницах, в прочих общественных местах красят чуть выше половины бледно-зеленой масляной краской, верхняя часть выбелена, таким образом борются с загрязнением снизу, сохраняя эффект светлого пространства вверху, сплошная широкая белая полоса, высветленная флуоресцентными квадратами с зашитыми под крышкой продолговатыми капсулами, при таком свете, пожалуй, не видно изъянов, хотя дело скорее всего в привычке, вроде грохота двери позади.

Комната на контрасте с коридором кажется желтой, наверно, из-за лампочек, хотя бывают и те, что светят белым больничным светом, что тоже навевает мерзкие ощущения будто бы слежки или вынужденной обнаженности, как когда на берегу моря с него против его воли снимали одежду, и он был вынужден ходить нагишом среди одетых посторонних людей, избегая ощущений стыда либо подобного, и как ни в чем ни бывало бегать по раскаленному от солнца песку, он прекрасно представляет это и при ослепительно белом больничном свете всякий раз непроизвольно чувствует себя голым.

Предметы вызывают у него интерес, даже те, что, казалось бы, он видит ежедневно, вроде трех шкафов с книгами, два из которых прикреплены к одной стене, а один к другой, прямоугольного стола, рассчитанного, по количеству стульев на четырех человек, кресла и дивана, изготовленных вместе, это и прочее было здесь всегда, в отличие от него и приходящих извне людей, например, носильщиков, когда они привезли ее, ни один не прикасался к мебели.

Несмотря ни на что, предметы вызывают у него интерес, потому что неясным образом уцелели, как, например, дома за окном, стена с торчащей из нее трубой, одинаковые фонари, шевелящиеся от ветра деревья, строительные краны вдалеке, фотография матери на стене или фотография отца, которую он бы ни за что не решился вешать на стену.

На единственной сохранившейся от него черно-белой фотографии отец стоит, вытянув руки вдоль тела, в длинной верхней одежде, похожей на двубортное пальто или скорее на неясного происхождения специальную форму, с какого-то темного цвета воротником, в черных сапогах, и весело улыбается, головной убор, фуражка, сдвинут на бок, изображение размыто, но на фоне угадывается каменная либо бетонная стена, четырех или пятиэтажное здание с лысым фасадом и квадратными окошками, облезлые ветки деревьев, все это немного наискосок, сверху сплошное серое небо, хотя доподлинно этого сказать по черно-белой фотографии невозможно.

По утрам он минует три тяжелые решетчатые двери.

Он не видит, кто открывает дверь, смотрит на передатчик вверху на стене слева, после каждой здоровается с лицом за решеткой, он произносит нечто дежурное вроде доброе утро, добрый день или здравствуйте, причем последнее предпочтительней, поскольку далеко не всегда понятно, что сейчас, день или утро, окна ни в одном помещении учреждения не предусмотрены.

Он знает, что все помещения учреждения находятся под постоянным наблюдением, расположение некоторых камер ему известно, расположение аппаратов прослушки нет.

Всякий раз коридор кажется чрезмерно углубленным вдаль, то есть отчасти даже бесконечным, что связано с ракурсом и траекторией видения зрения, он смотрит перед собой наклонно, отчего в поле зрения попадает скошенная, как дверной язычок, картинка, а именно плывущий под ногами бетонный пол никакого цвета, плывущие по бокам расфокусно-зеленые будто бы глянцевые поверхности стен, за счет наклона головы складывающиеся в нечто вроде перспективы. 

Движется неторопливо, плавно, как бы прогулочным шагом, немного расслабленно, его руки, одна пустая, правая, другая, с выгнутым запястьем, держит несколько тоненьких картонных папок, и обе болтаются по бокам от неторопливо шагающего тела, по очереди выпрыгивая, опережая его.

Он предпочитает никуда не спешить, он никогда не опаздывает.

Ему не по себе от присутствия у него в квартире постороннего живого существа, пристегнутой к креслу обездвиженной женщины, из приговоренных к полной атрофии, таких можно из соображений человеколюбия взять после процедуры к себе, как домашних животных, он испытывает к ней некоторый, преимущественно исследовательский интерес, в ее наличии он нуждается время от времени, вечером и по выходным, отчего в целом не возражает против ее присутствия, а когда возражает, откатывает кресло в комнату, запирая дверь на ключ.

Иногда испытывает чувство вины, запирая за собой дверь, иногда ему кажется, что она еле слышно окликает, что-то неясное шепотом бормочет ему вслед, умоляет оставить дверь открытой, иногда, в основном по ночам, ему мерещатся неприятные звуки, как если бы скреблись ногтями, скажем, о деревянную поверхность или о деревянные подлокотники или о деревянную половицу, как если бы кто-то скребся о нечто деревянное и что-то приговаривал, изредка по-собачьи скуля и подвывая, как если бы в квартире имелось постороннее шевеление, и мозг невольно приходил бы к выводам, что источником шума должно быть другое единственное одушевленное существо, что на поверку оборачивалось своеобразной звуковой галлюцинацией из ветра, талого снега, извлеченной из снега или неба воды, прочего заоконного шевеления, в том числе собачьего лая и проезжающего вдалеке по асфальту невидимого транспорта.

Денис Безносов

Другие книги автора: «Свидетельства обитания» и «Территория памяти»