Атомизация ведьм

Мы все жители ядерной эпохи. Но состоит она совсем не в использовании атома. Можно забыться и идти строем в ногу, преследуя чужие мечты, довольствуясь экстазом единства. Можно похоронить свои мечты и делать то, что востребовано. Однако ничего из этого не дает подлинного ощущения единства с самим собой. Как же его достичь? Что отличает художника от ремесленника? Можно ли творить то, что никогда не видел?

И почему таракан - символ будущего? Даже если он лишь прикоснулся к изображению этого будущего?

По тротуару мимо метро шла девушка с худыми руками, длинными пальцами и словно расфокусированным от рассеянности или невидимой внутренней борьбы взглядом. Иногда эта расфокусированность ее взгляда доходила до того, что сам ее образ расплывался неясным пятном в воздухе вокруг.

Она будто смотрела на предметы, но не видела за ними ничего, кроме отражений своего внутреннего мира. Своей внутренней борьбы, сжиравшей все ее внимание и ресурсы.

Настя остановилась у площади и подняла глаза на огромные светящиеся часы вокзала на площади. Часы отражались в лужах, преображая серый пейзаж города.

Города обоссаной мечты. Все сюда едут, лелея в душе того самого ребенка, еще не подхватившего чуму прагматизма, ребенка, который не утратил способности мечтать и тянуться к прекрасному. И обнаруживают, в общем-то, даже не то что никому не нужны - это ощущение не покидает и на малой родине - а то, что эти мечты тоже никому не нужны.

И в первую очередь им самим, потерянным детям, уже не нужны.

Настя жила в этом городе уже пару лет, но он так и не стал ей домом. Она хотела стать профессиональной художницей, но как это часто бывает, не могла найти себе применения в этом и на жизнь зарабатывала продавцом в чайной лавке. Хотя свою комнату она превратила в мастерскую, и в свои редкие выходные целыми днями рисовала.

Сколько раз после изнуряющей смены не хотелось подходить к холсту? И сколько раз заставляла себя, с мыслью, ну вот же, уж сейчас-то получится шедевр?

Шедевр в глазах смотрящего, конечно. Но если ты сам не видишь шедевра, а видишь лишь узор от рассыпанного сигаретного пепла, то и это же будут видеть все остальные. Надо же - кто-то всю жизнь рисует, и никем выше ремесленника или поточного верстальщика визиток не становится, а кто-то банан к стене приклеил - и уже художник.

И что для этого нужно? Деда-генерала или чтоб хотя бы имеющийся не поливал дерьмом твою мечту? Говорят, если мать проклинает ребенка, то он исчезает, а на его месте растет уже чертенок. А что если это будет с девочкой? Вырастет ведьма?

Часы на площади пробили. Надо же, уже 11 вечера, - подумала Настя. - Ну и засиделась же я сегодня.

- Ага-ага, - парировал внутренний голос. - Не ты засиделась, а тебя... Засидели. Ты бы уже давно зависала дома, брызгая из тюбика по своими мольбертам.

Она очнулась от кратковременного забвения и пошла дальше, разгребая лужи кедами.

Скоро платить за квартиру. Это звенело в голове раскаленным гвоздем, затмевая мысли о величии и об возвышенном положении художника.

Ещё было бы неплохо потравить на кухне тараканов. Твою мать, как же плохо снимать квартиру у тех, для кого это единственный источник дохода.

Ещё и такую, с тараканами.

- Вот все здесь так, - думала она, идя дальше по улице. - Прекрасные фасады зданий, и такая разруха внутри.

Иногда кажется даже, а что если все это взять и закончить? Ну, так чтобы точно не откачали.

Все таки величие человека определяется тем, сколько раз в день он думает о суициде. Или о сексе, конечно, но это для более слабых духом самураев.

Я не такая, я жду самурая…

Может уже стоит сдаться да стать еще одним тату-мастером или гравировщиком по металлическим протезам? А не лелеять бесконечно бесплодные мысли о выставке своих работ?

На фонарном столбе был криво прилеплен яркий желтый стикер, где было крупно написано: “Наркомания? Алкоголизм? Кибер-психозы? Мы поможем! Отсканируйте код и отправьте нам заявку”. Внизу так же крупно был QR-код.

Через реку от площади уже начинался центр, накрытый куполом. Вроде бы там даже дороги и тротуары отапливают… Хотя, какая разница, если туда просто так и не зайти. Особенно в церковь в центре.

Она зашла в переход. Там, прислонившись к стене, играла и пела хриплым голосом голограмма какого-то музыканта из прошлого. Судя по одному и тому же мотиву, раздававшемуся из перехода уже минут 15 (отзвуки были слышны снаружи), он завывал уже примерно пятидесятый куплет своей песни:

Термоядерный синтез дает жизнь тебе и мне

С ближним надо делиться, на атомном уровне

Умерать права нет, нас заставили вновь жить

Там в раю все для нас тоже самое

И все не по карману!

Мне не по карману!

В другом углу перехода два алкоголика нелепо дрались за бутылку, которую, как утверждал первый, оставил у стены он. “Крысы делят пустой целлофановый пакет,” - промелькнуло в голове у Насти, - “Вот как выглядит паралимпийская олимпиада у тех, кого “мама не хотела, папа не старался”.

Поежившись, Настя закутала лицо в шарф. Волосы привычно лезли в глаза, но она и не пыталась убрать эту маскировку от мира с глаз - так было привычнее.

И иногда эта “маскировка” становилась “маркировкой”. Маркировкой ее… особенностей.

***

Настя подошла к раскрытому мольберту. Немного выдавила красок на палитру, помешала жёсткой кисточкой.

Теперь уже все готово.

На холсте величественно плескалось море.

Сколько раз ты видела это море? Хах, даже шарагу закончить не работая денег не было. Поэтому никогда не видела. В этом и была сила этого образа - в его принципиальной трансцендентальности к ее опыту. Она никогда не видела море и не могла. Да какое море - она на эти краски то потратила больше чем зарплата за полгода.

А можно ли вообще творить то, что никогда не видела? А именно то, что ты никогда не видел, только это и можно по настоящему творить. Всё остальное будет лишь комбинацией известных образов. Подражанием, компиляцией. Стало ли от этого легче?

Да нет, конечно.

Кто там смотрит вдаль на этом пустом берегу? Какой-то рыбак? А что они вообще думают?

- Чёрт, я же выросла за несколько тысяч километров от моря. О чём вообще могут думать эти рыбаки? - сказала вслух Настя, ваяя эту картину из небытия.

Неважно, зато они не видели наших плоскогорий, и точно так же стояли бы изумленные, среди наших березок.

Поехать, что ли вожатой на море. Зарплата, конечно, три копейки, но зато хоть увижу и буду по ночам писать его с натуры.

Ну, вокруг тебя будут и люди.

Нет, с этих людей, что вокруг, можно не писать, а ваять посмертные маски. Мы все зомби, и я в том числе. Ничего с нас писать нельзя. Кроме, разве что, отблесков неона на наших измученных недвижимых эмоциями лицах...

Внезапно ее пронзила мысль. На побережье, которое было на склоне перед изящными волнами, была куча травы. Чтобы её рисовать, нужно...

Настя обернулась и решительно направилась на кухню. Там она без труда, рядом с мусорным ведром на полу, отыскала полуживого таракана.

Вот, точно!

Она схватила его и побежала в комнату.

Решительно окунув его морду в зелёную краску, она принялась выводить травинки его усами.

Таракан не сопротивлялся. У него уже не было сил на это.

- Поздравляю тебя, дружок! - в экстазе воскликнула Настя. - Теперь и ты прикоснулся к искусству! Таракан-Айвазовский!

Её уже не очень волновало, что бы сказал настоящий Айвазовский об этом акте вандализма. Главное - чтобы травинки вышли такими же изящными, как и усы этого таракана.

Надо ли теперь помыть руки? Наверное. Но вдохновение мчалось дальше, и на это не было ни времени, ни желания.

Измученный и уже вероятно мертвый от этих манипуляций несчастный таракан лежал на куске деревяшки на полу, иногда служившей палитрой. Выполнил ли он свою роль?

Настя тем временем вытирала вымытые руки тряпкой и смотрела на холст, на котором красовалась почти законченная работа. Осталось только немного доделать небо… Звездную ночь, да. Она смотрела на небо на холсте и ощущала такое инфернальное воодушевление, будто это была не обычная ночь, а Вальпургиева. Сейчас бы на метлу, ага. И лететь под этим морем под звёздами…

Почему вообще тот трактат называется именно “Молот ведьм”? Почему не “чернокнижников”, или, более политкорректно “людей, занимающихся магией”, ну или на крайний случай “еретиков и еретичек”? В этом есть какая-то особенная вина у женщин, за то самое первое яблоко, или просто склонность к искусу? Больше вопросов, чем ответов, как всегда в таких замыленных вопросах, смысла которых уже лет 500 назад толком никто не понимал.

Вот и все. Можно уже и ложиться спать. Завтра снова новый рабочий день.

***

Таракан - символ эволюции и революции одновременно. Они, да крысы… Это те, кого не нужно звать. Они сами заполняют города собой. Подумать только - они живут везде, но нигде им нет места и пристанища.

Как и всем нам на этих промёрзших просторах. Девять тысяч километров неприветливых пространств некронтир, объединенных не целью, а способом восприятия мира. Кому ты там нужен, таракан?

Атомная эра, бессердечная ты сука. За прекрасными прогрессивистскими мечтами о прекрасном нуклеарном будущем мы сами стали нуклеарными, атомизированными и разбросанными по земле странными людьми без общей цели и понимания, чего же мы вообще хотим и куда нам идти - индивидуально или коллективно.

***

Картина стояла на мольберте и уже почти высохла. Немыслимо, конечно, воняла, особенно для комнаты, в которой живут, а не просто пьют, как обычно происходит у людей как искусства, так и пролетариата. Впрочем, какой маляр не мечтает стать Рафаэлем? Хотя, выхода, как мы понимаем, не было: какая отдельная мастерская, когда за эту комнатушку для жилья ползарплаты уходит. И всё. Всё.

Хотя - всегда есть надежда. И надежда эта - в том, что кому-то все же этот наивный хэндмейд будет милее для украшения жилища чем принты, не только напечатанные прекрасными точными машинами более 450 точек на дюйм и тщательно подобранным набором точных цветов-пантонов, но и вообще которые были нарисованы уже не людьми. Это было видно по замыленным и туманным сюжетам и контурам.

Странно, может быть саму Настю нарисовала нейросеть? Иначе почему вокруг нее плывет сознание, не желая фокусироваться на ее тонком образе? Наверное, всё, что пытается быть хорошим для всех, становится расплывчатым и незаметным. Даже утилитарный товар должен быть полезным, не то что целый человек. Хотя, кажется иногда, что человек не подходит под определение “товара”, потому что “товар” - это решение проблемы.

А “человек” же - сам проблема.

Современность основана на мантре “моя хата с краю, сам подписывал договор, за воротами завода я тебя не знаю”. Толпа людей с завязанными глазами всю жизнь убеждают себя, что чужая боль - не их проблема, а сострадание - это слабость, учат на своих шабашах всех жить как они. А кто-то ещё и слушает этих сатанинских нео-гуру, которые вместо спасения предлагают адептам вкусить своих проклятых даров да запрячь демонов в телегу своей жизни. Однако никто из них, включая самих учителей, не задумывается, куда их привезет телега, запряженная демонами.

Идея того самого экстремиста из нулевого времени, конечно, не идеальна, особенно в том виде, как ее воплощали. Однако альтернатива ей была ужасом с самого начала и не предлагала даже иллюзорного спасения.

*** 

Картина уже неделю висела на электронной выставке с прикрученным аукционом. Не то, чтобы Настя на что-то надеялась, но все же…

У кого-то там их часто покупали.

Впрочем, как и во многих других таких сферах, все зависело не от качества исполнения, а от маркетинга, или, иначе говоря, от “личного бренда”. Маркетинг победил качество. А уж творчество и вовсе сожрал на закуску.

За окнами лавки, залепленными рекламой, было уже совсем темно.

Дверь лавки звякнула. Зашёл какой-то новый зевака, завлеченный яркой вывеской. Настя, сидевшая за прилавком, повернулась к двери.

Никто не заходил.

Так продолжалось ещё несколько секунд, и, наконец, туда ввалился полный мужчина с солидным брюшком, которому, очевидно, каждый шаг давался с трудом. Несмотря на этот вид физической немощи, у него было очень доброе лицо и яркие, слово светящиеся глаза.

• Здравствуйте! Вам помочь выбрать? - спросила Настя.

Тот немного задержался взглядом на ней, но промолчал, лишь улыбаясь.

Он все так же стоял и улыбался, разглядывая витрину, ещё несколько минут, потом снова посмотрел на Настю и с той же не сходящей с его лица улыбкой, указал на один из видов чая.

“Наверное, иностранец,” - подумала она. “Он походу, просто не знает языка”.

Она достала и упаковала ему в фирменный пакет брикет. Тот достал купюру и положил перед ней. Это было намного больше, чем требовалось, но мужчина, словно зная об этом, взял чай и отмахнувшись от сдачи, вразвалочку вышел из магазина. Настя в недоумении смотрела ему вслед. Перед ней на прилавке лежала ее зарплата за несколько дней. Мужчина уже скрылся.

Настя, до сих пор поражённая, не могла и понять, что происходит. Ведь… ведь продавцам чая не оставляют чаевые. Да и не умеем мы встречать таких дедов морозов, одаривающих нас. Мы привыкли, что где-то за углом после каждого такого деда мороза нас ждут олени из его упряжки в роли коллекторов, которые возьмут проценты за каждый подарок. И в итоге любой дед Мороз пост-фактум станет Крампусом, оставившим вместо подарков дымящиеся угольки. А если ты ещё не непослушный ребенок, то тебя сделают таким, и неважно как - первородным грехом или коллективной виной.

Из этих мыслей Настю вывел глухой щелчок интерфейса: принята первая ставка на картину. Настя вывела сообщение перед собой, не веря своим глазам и сумме, которая высветилось перед ней. Заслужила ли она вообще такие деньги за это? Однако эйфория заглушила эти несвоевременные сомнения.

У меня купили! Моё творчество значит, кому-то нужно! В эйфории она схватила купюру с прилавка и убрала себе в карман. Теперь она смогла поверить в то, что ей могли заплатить такие деньги.

***

Сегодня приедет заказчик. Купить эту картину.

Купить ее мечту.

Ну, или дать денег на ее новую мечту.

Вот только не разучилась ли она уже мечтать, пока откладывала это каждый день?

Хах, ну что же, не этого ли ждала? Что это творчеством наконец-то станет что-то приносить. Что-то, помимо хлопот и бесконечных расходов на краски и материалы.

Раздался писк домофона. Приехал.

• Анастасия, добрый день! Это Виктор, я купил вашу картину. Пришел за ней.
• Да, конечно, заходите.

Голос показался Насте смутно знакомым, хотя она явно никогда его не слышала. Он был низким и спокойным, излучал уверенность и какую-то спокойную теплоту.

Словом, транслировал в себе все то, о чем она и понятия не имела.

Тем временем за дверью послышались шаркающие шаги и прерывистое дыхание. Она открыла дверь.

• Здравствуйте, Анастасия.

И тут она немного опешила - это был тот самый мужчина, который вчера оставил ей чаевые. Кто он? Она же думала, что он вообще не говорит по-русски…

Значит, это все было просто из жалости к ней? Как он вообще нашел эту картину? Он решил поиздеваться?

Ей захотелось плюнуть в него, потушить об него бычок сигареты (хотя она давно уже не курила) и захлопнуть дверь с яростным криком. Ей стало невыносимо, перехватило дыхание.

Однако, она не могла.

Не могла обмануть его ожидания.

• Вы…
• Да, я. По правде сказать, вчера я просто хотел увидеть вас. Выглядите ли вы, как художница, или… - на секунду он ухмыльнулся. - или же нет.
• Выгляжу? - спросила она дрожащим голосом, будто от его ответа многое зависело.

“Да ничего уже не зависело! Он уже купил эту картину! Деньги уже будут моими!” - подумала Настя. “Черт, почему я вообще думаю об этом? Мне же не это важно сейчас… важно, чтобы меня заметили.”

Как говорится, тому, в чьих мечтах сразу же после выхода из автосалона и покупки Соляриса материализуется Мустанг, не нужен на деле ни Солярис, ни Мустанг. Ему вообще ничего не нужно теперь. А нужна была радиоуправляемая машинка в пять лет. А теперь эта трещинка залилась водой социального одобрения и превратилась в пропасть.

• Конечно, выглядите. Позвольте мне пройти?
• Да, конечно, проходите. Только, у меня нет гостиной. Мы снимаем эту небольшую квартирку, и моя только спальня и мастерская. Вряд ли вы захотите сидеть со мной в обшарпанной кухне с тараканами.
• Анастасия, Анастасия, ну что же вы. Важно не где, а с кем. Возможно, я смогу вам помочь.

Мужчина разулся и прошел вслед за ней в комнату. Там на грязном полу лежал матрас, упираясь в грубо покрашенную в голубой чугунную батарею, а в противоположном углу стоял мольберт и на полу были разводы краски. В углу за дверью был шкаф, на котором она складывала уже просохшие картины.

• Уютно. - только и произнес мужчина. - Покажите мне эту работу.

Настя зашла за дверь и вытащила одну из стопки картин, лежащих друг на друге. Потом, задумчиво разглядывая холст, медленно подошла к мужчине и вложила в его руки.

Он осторожно взял картину и принялся рассматривать. Однако у Насти было ощущение, что он не столько смотрит на картину, сколько “сквозь” неё.

Даже не на саму художницу, а на… художницу сквозь призму ее картины.

• Хорошо. - просто сказал он. - Я забираю её.

Настя бросилась за пакетом.

• Подождите, подождите, милая Анастасия. Покажите мне и остальные картины.

Она подошла к шкафу и протянула ему ещё несколько других, сверху. В этот раз она уже не выбирала, а просто дала самые последние. Были ли они самыми лучшими? Наверное, нет.

Они просто были ее картинами.

И гость увлеченно их рассматривал.

• Ещё эту. Сколько за эту? - спросил он, указывая на ещё одну из тех, что она ему подала.
• Дааааа… столько же, - неуверенно протянула Настя.
• Хорошо. Забираю. Я думаю, вы очень талантлива, Анастасия, - опять улыбнулся он.
• Спасибо, - словно измученно улыбнулась художница. Или продавец чая? Чай-то в сутки она продает куда больше, чем рисует…
• Спасибо. Мне пора, - сказал мужчина и прижав к груди холсты, не дожидаясь Насти, направился к выходу, после чего почти спешно (насколько это было возможно с его грузным телосложением) надел обувь и последний раз улыбнувшись и протянув свою визитку с золотым тиснением скрылся за дверью.
• Удачи, Анастасия.

Она закрыла дверь и замучено оперлась на стену.

Он был к ней… добр. Почему? И почему это вызывает такое напряжение?

Как будто должна была случиться какая-то мерзкая сцена. Обругать ее. Выставить дурой. Ни на что ни годной.

Но он этого не сделал.

Внизу хлопнула дверь подъезда.

Настя ещё раз посмотрела на цифры на счёте в окне интерфейса. Да, неплохо.

Может быть этого и хватит на то, чтобы увидеть море. Не сразу конечно. Еще пара таких картин,  и может быть.

• У меня больше нет мечты, - сказала она, глядя в вечернюю пустоту за окном.