Асфиксия (2 глава)

Дождь не прекращался. Фёдор сидел в машине, барабанил пальцами по рулю и переваривал разговор с женой убитого. Вдова говорила, что парень был обычным менеджером, работал с компами, ни с кем не ссорился. Никаких врагов, долгов, тайн, о которых знала бы жена. Или она просто не хотела говорить?

Версия «жена не хочет говорить» нравилась Фёдору куда больше, чем версия «парень был святым». Святых он за свою практику не встречал ни разу. Даже бабушки-одуванчики, тихо умиравшие в своих квартирах, иногда имели за спиной такие истории, что волосы вставали дыбом. А тут молодой мужик, двадцать шесть лет, без вредных привычек, без врагов, без долгов, ну прям образцово-показательный гражданин. Так не бывает. Если человек настолько идеален, значит, он либо из сказки, либо кто-то очень хорошо потрудился, чтобы он таким казался.

Он завёл машину и поехал в управление. Дождь стучал по крыше, дворники работали на максимум, но всё равно ни хрена не справлялись. Типичная погода для дерьмового ноября. Серое небо, серые дома, серые лица прохожих. И посреди всего этого убийство. А ведь мог бы взять себе отпуск, а не сливать накопленные дни на дачную поездку с мужиками на шашлыки, хотя уже не сезон. Ну, теперь ничего не поделаешь.

В кабинете его уже ждал Виктор – оперативник из уголовного розыска, мужик лет сорока, с вечно уставшим лицом и привычкой хрустеть пальцами в самые неподходящие моменты. Они работали вместе года четыре и за это время успели притереться настолько, что могли общаться одними матами.

– Ну чё, – сказал Виктор, развалившись на стуле. – Пробил я твоего Соколова. И знаешь, Федя, это какая-то хрень на постном масле.

– В смысле?

– В прямом, етить твою. Парень – пустышка. Работал сисадмином в одной конторке, никаких проблем с законом, даже штрафов нет. Счета чистые, долгов нет. С женой вроде бы нормально жили, соседи говорят, мол, тихие, вежливые, даже музыку громко не включали. Я таких в рекламе доширака видел. Скука.

Фёдор сел за стол, откинулся на спинку стула. Что-то тут не сходилось. Ну не бывает так. Он достал зажигалку из нагрудного кармана, покрутил в пальцах – давняя привычка держать что-то в руках, пока думаешь. Правда думалось так себе.

– А жена? Пробил?

– Ольга Соколова, девичья фамилия Игнатова. Двадцать пять лет. Медицинская сестра в отделении анестезиологии и реанимации. Работает в областной больнице, пять минут пешком от дома.

Соболев замер. Медицинская сестра. Отделение анестезиологии и реанимации. Там, где сукцинилхолин – расходный материал, где его используют каждый день для интубации пациентов. Доступ к препарату есть у каждого, кто имеет ключи от сейфа с сильнодействующими веществами.

– Та-а-ак… Значит, медик, – медленно произнёс он.

– Угу. Я тоже чёт об этом подумал. Жёнушка то его, получается, могла спереть ампулу и вколоть муженьку, пока тот спал. Делов-то на пять минут. Он и не проснулся бы толком.

– А смысл?

– А смысла-то я пока не вижу. Но ты же знаешь, как это бывает. Живут люди тихо-мирно, а потом бац – и кто-то кого-то ненавидит так, что убить готов. Может, любовник у неё. Может, он её колотил. Может, деньги. Чёрт его знает.

Фёдор задумался. Версия с женой выглядела слишком уж удобной. Прям как по учебнику: муж убит, жена медик, доступ к яду есть, возможность тоже. Осталось только мотив найти, и дело можно закрывать. Но именно эта простота его и настораживала. Он слишком много раз обжигался на таких вот «очевидных» версиях, чтобы сейчас радостно бежать оформлять ордер на арест.

– Ладно. Давай пока ты копни по жене побольше, не знаю… Круг общения там… Финансы… Может, какие тёрки. А я съезжу к ней в больницу, поговорю с коллегами. Посмотрим, что за птица эта наша вдова.

– Сделаем, – Виктор поднялся, хрустнул напоследок шеей и вышел.

Фёдор ещё немного посидел, глядя в окно. Дождь не заканчивался. Он накинул плащ и поехал в больницу.

Областная больница встретила его запахом хлорки и лекарств. В голову сразу полезли воспоминания о том, как в детстве приходилось просиживать по несколько часов в коридоре поликлиники, где этот запах впитывался в лёгкие намертво. Смесь страха, боли и усталой обречённости. По юности вообще не хотелось ходить, ибо тётки здешние пытались сосватать ему своих внучек, хотя у него уже была девушка. В уже взрослом возрасте Фёдор бывал в больницах часто, правда обычно не для себя: по работе, по необходимости, иногда просто чтобы навестить свидетелей или потерпевших. Но каждый раз, проходя по этим коридорам с бледно-зелёными стенами, он чувствовал себя неуютно. Не то чтобы он боялся больниц. Просто не любил места, где люди страдают в промышленных масштабах.

Отделение анестезиологии и реанимации находилось на четвёртом этаже. Он поднялся по лестнице, не дожидаясь лифта, который как всегда забит, и толкнул тяжёлую дверь с табличкой «ОАРИТ. Посторонним вход запрещён». Разумеется, его никто не остановил. Форма с погонами действовала на персонал лучше любого пропуска.

В отделении было тихо, насколько вообще может быть тихо в реанимации. Пищали мониторы, где-то в палате ритмично гудел аппарат ИВЛ, из ординаторской слышался приглушённый смех. Фёдор пошёл на звук.

В ординаторской сидели трое: пожилая медсестра с усталым лицом, молодой парень в хирургическом костюме и мужчина лет сорока пяти с седыми висками и спокойным, внимательным взглядом. Увидев Фёдора, все трое замолчали.

– Добрый день. Следователь Соболев, Следственный комитет. Мне нужно поговорить с коллегами Соколовой Ольги.

Мужчина с седыми висками поднялся первым. Он был высоким, худощавым, с длинными пальцами музыканта и усталыми, но цепкими глазами. Представился заведующим отделением – Виктором Геннадьевичем Свиридовым.

– Проходите, – сказал он ровным, спокойным голосом. – Можем поговорить в моём кабинете.

Кабинет заведующего был маленьким, но уютным. Книжный шкаф с медицинской литературой, на стене старая фотография какого-то конгресса анестезиологов, на подоконнике фикус, который явно видал и лучшие времена. Свиридов сел за стол, жестом предложил Фёдору стул напротив.

– Вы по поводу мужа Ольги? – спросил он без предисловий

– Уже знаете?

– У нас маленькое отделение. Такие новости разносятся быстро. Ольга сейчас на больничном, но я говорил с ней вчера по телефону. Она в ужасном состоянии.

– Ещё бы, – хмыкнул Соболев. – Мужа убили, это так-то не каждый день случается.

Виктор Геннадьевич пару секунд посмотрел на него как на немного недалёкого, но быстро вернул себе невозмутимое выражение лица.

– Вы подозреваете Ольгу? 

– Я пока никого вообще не подозреваю. Я лишь собираю информацию. Расскажите о ней. Какая она? Как работала? Были ли конфликты, странности в поведении?

Свиридов помолчал, словно решая, что можно говорить, а что нет. Потом вздохнул, будто делал одолжение, и начал рассказывать. Ольга работала в отделении вот уже четыре года, пришла сразу после медучилища. Спокойная, исполнительная, ручки золотые. С пациентами ласковая, с коллегами ровная. Никаких ссор, никаких интриг. Единственное, что настораживало – она никогда не говорила о муже. Если на корпоративах все жаловались на своих мужиков или, наоборот, хвастались, Ольга просто молча улыбалась и переводила тему. А ещё она часто приходила на работу с синяками.

– С синяками? – Фёдор сразу оживился.

– Ну, не с такими, чтобы прямо в глаза бросалось. То руку ушибла, то на дверной косяк налетела. Обычные, знаете, женские отговорки. Мы, врачи, вообще-то люди неглупые. Но Ольга никогда не жаловалась. А мы и не лезли, у каждого своя жизнь, понимаете-с.

– А с кем она общалась ближе всего? Может, были друзья, наставники?

Свиридов чуть заметно напрягся. Ему не хотелось отвечать на этот вопрос, и Фёдор это заметил.

– Я был её наставником, когда она пришла. Обучал работе с аппаратурой, с препаратами. У нас сложились хорошие отношения. Но исключительно профессиональные, если вы успели чего надумать себе.

– Ясно, – сказал Фёдор и сделал пометку в блокноте. – Ещё один вопрос. Сукцинилхолин. Звучу странно, но просто скажите, где он у вас хранится, если не секрет?

Свиридов же ответил достаточно быстро, особо не раздумывая. Сразу видно – профессионал.

– Ну… В сейфе с сильнодействующими препаратами. Доступ есть у меня, у старшей медсестры и у процедурной сестры. Ольга, как рядовая медсестра, формально доступа не имеет. Но практически… – он замялся. – В реанимации всякое бывает. Если нужно срочно ввести препарат, а старшей нет на месте, ключи могут взять на посту. Это, конечно, нарушение, но такова жизнь. Смерть пациента хуже, чем та же дырка в журнале учёта.

– То есть, теоретически, Ольга могла взять ампулу без особого труда?

– Теоретически да. Но я не верю, что она могла это сделать. Вы вот сами с ней поговорите, она не убийца.

Соболев закрыл блокнот и встал. Разговор со Свиридовым оставил странное послевкусие. С одной стороны, заведующий вроде бы ничего и не скрывал. С другой же стороны Фёдор прям кожей чувствовал, что этот мужик что-то недоговаривает.

Он вышел из кабинета и столкнулся в коридоре с какой-то молоденькой медсестрой. Та шарахнулась от него, как от привидения.

– Вы меня боитесь? – спросил Фёдор с лёгкой усмешкой. Решил ведь разбавить атмосферу, хотя обычно его такие попытки заставляют молодых девчонок бежать, сверкая пятками. Зачем он вообще пытается? Ну, странного диалога с Свиридовым явно не хватает, нужно узнать мнение из народа, так сказать.

– Я… Нет. Просто неожиданно

– Как вас зовут?

– А? Ну, Лена. Елена Рыбина.

– Ага, Елена значит. А я Фёдор Соболев, очень приятно. А я так понимаю, вы работаете с Ольгой Соколовой?

Девушка кивнула. Она явно нервничала, не каждый день тебе устраивают допрос прямо посреди рабочего дня.

– Расскажите о ней, пожалуйста. Что она вообще за человек?

Елена замялась, оглянулась по сторонам. Будто бы она размышляла, что стоить говорить, а что будет звучать как очередная сплетня из столовой. Начала она тихо, почти шёпотом.

– Ну… Она, в целом, хорошая. Правда. Но муж у неё был… – она запнулась.

– Что муж?

– Я не знаю точно. Просто Оля вот иногда приходила на смену и молчала весь день, как будто язык прикусила. А один раз я видела у неё на запястье синяк. Ну, знаете, как будто кто-то сильно схватил. Я спросила, что случилось, а она сказала, мол, так и так, вот упала. Но я не поверила.

– Почему не поверили?

– Потому что у неё глаза были красные. И она весь день старалась не смотреть ни на кого. А ещё… – Елена снова оглянулась. – Виктор Геннадьевич её очень жалел. Он как-то раз принёс ей чай, сел рядом и сказал что-то типа «Оля, так нельзя. Ты должна что-то решить». А она заплакала и ушла. Я случайно услышала, честное слово. Даже не помню точно, что там было-то. Не думала, что Виктора Геннадьевича тянет на молоденьких...

Фёдор кивнул, стараясь не показывать, насколько эта информация важна. Хотя сплетни про роман какого-то деда с молоденькой медсестрой его и не интересовали, но эта самая медсестра – подозреваемая. Так что хочешь не хочешь, а слушать придётся. Он поблагодарил Елену и пошёл к выходу. Картина начинала вырисовываться, но пока что была больше похожа на размытый пейзаж за окном в дождливый день. Муж у нас тут потенциальный тиран и царь дивана. Жена же какая-то затюканная медсестра с доступом к препарату. И заведующий отделением, который явно знает больше, чем говорит, а может просто любит помладше. Дурдом какой-то.

В машине он уже набрал Виктора. Пока он бегал по больнице и слушал невероятные истории, уже начало вечереть. И чёрт бы побрал эту погоду. И так солнца нет, а льёт как из ведра.

– Слушай, ты пробил жену?

– Пробил. Финансовых проблем нет, кредитов нет, любовников тоже вроде не видно на горизонте. Но есть вот кое-что интере-е-есное. У Соколовой два года назад был выкидыш на позднем сроке. После этого она лежала в больнице, муж ни разу не пришёл. Соседка говорит, что слышала, как они ругались потом. Он чёт орал, что это она виновата, что она убила их ребёнка. Ну дурной какой-то, явно мужик пустырника мало пьёт или чё там бабы советуют от нервов пить. Мне жена говорила, я не помню…

Фёдор помолчал. Выкидыш, потеря ребёнка. Муж, который вместо поддержки обвиняет жену. Мотив? Вполне. Если он её годами гнобил, а она молчала и копила ненависть, то однажды плотину могло просто взять и прорвать. Пришла со смены, взяла ампулу, дождалась, пока он уснёт, и сделала укол. А что? Она медик, она знает, как сделать это чисто и без следов.

– Федя, ты ещё здесь? – голос Виктора вырвал его из раздумий.

– Здесь. Спасибо, Вить, обнял-поднял. Я завтра поеду к ней домой, поговорю лично.

– Удачи. И это, Федь… Ты там поаккуратнее. Если она правда его завалила, то может быть нестабильна. Бабы – они вообще существа нестабильные.

– Я всегда аккуратен. А ты смотри, как бы жена не услышала, какие речи ты ту толкаешь.

На следующий день он поехал к Соколовой. Время было уже достаточно позднее, но тут уж как вышло, работа не всегда удобна. Соколова жила в той же панельной девятиэтажке, где всё и произошло. Квартира на втором этаже. Обычная двушка, коих тысячи в любом областном центре. Лифт как всегда не работал и коммунальщики не особо хотели его чинить, усилия активистов из чата дома, видимо, не помогали. Поэтому пришлось подниматься по лестнице, хотя ноги уже гудели от постоянной беготни туда-сюда. 

Дверь открыли не сразу. Фёдор уже было собрался звонить второй раз, когда услышал шаркающие шаги и щелчок замка.

Ольга Соколова выглядела откровенно плохо. Бледная, осунувшаяся, под глазами тёмные круги. Она была в домашнем халате и тапках, волосы собраны в небрежный пучок. В руках держала чашку с чем-то, что пахло ромашкой или ещё какой-то травой. Увидев Фёдора, она замерла.

– …Вы уже, кажется, приходили. В тот день. Вы из полиции?

– Нет. Из Следственного комитета. Можно войти, или как?

Она помедлила, а потом всё же отступила в сторону. В квартире было чисто, но как-то безжизненно. Стерильно, прям как в операционной. Никаких личных вещей на виду, никаких фотографий, никаких мелочей, которые делают дом живым. Только диван, телевизор, стол и шкаф. И тишина. Густая, вязкая тишина, которую нарушал только шум дождя за окном. Может, она прибралась после смерти мужа? Хотя обычно скорбящие не трогают ничего, а погружаются в самообман, что умерший ещё жив и вот-вот придёт. Странно, но ладно.

– Присядем? – Фёдор кивнул в сторону кухни. Молчание вдовы его особо не напрягало, но ему не хотелось задерживаться здесь дольше, чем нужно. 

Она же молча провела его на кухню, села за стол, снова обхватила чашку обеими руками. Пальцы дрожали. Соболев вновь начал диалог:

– Ольга, я понимаю, что вам тяжело, правда. Но мне нужно задать несколько вопросов. Это стандартная процедура.

– Задавайте, чего тянуть.

– Вы знаете, от чего умер ваш муж?

– Врач сказал, что сердце.

– Врач ошибся. Вашего мужа убили. Ему вкололи препарат, который вызвал остановку дыхания. Судмедэксперт нашёл сукцинилхолин в его крови. Вы знаете, что это такое?

Она вздрогнула. Чашка в её руках дёрнулась, немного жидкости выплеснулось на стол. 

– Это миорелаксант. Мы используем его в отделении…

– Именно. И доступ к нему есть в том числе у вас.

Она подняла глаза. В них не было страха. Скорее – Соболев сначала не поверил – злость. Она действительно была недовольна, что он подозревает её? Каким же он был бы идиотом, если бы не проверил самую очевидную версию? Чего она хотела от него?

– Вы что, серьёзно думаете, что это я его убила?

– Я ничего не думаю, сколько раз вам всем повторять. Я лишь собираю факты. Расскажите, пожалуйста, о ваших отношениях с мужем – это важно для следствия.

Ольга долго молчала, а Соболев не торопил. Он ведь знал, что иногда тишина работает лучше любых вопросов. Человеку становится неловко, и он может выдать больше информации, чем планировал. И вот, наконец, она заговорила. Сначала медленно, потом всё быстрее, словно прорвало ту самую плотину.

– Мы познакомились, когда мне был двадцать один год... Дима был добрым, внимательным, заботливым. Он носил мне цветы, встречал после смен, говорил, что я самая-самая красивая. Я и влюбилась, понятное дело. Мы поженились через год. А потом всё резко изменилось.

– Что? Как именно изменилось?

– А вот так. Постепенно. Он начал меня контролировать. Сначала просто спрашивал, где я была, а потом требовал отчитываться за каждую минуту. Проверял телефон, читал переписки. Один раз он вообще удалил всех моих подруг из контактов и сказал, что они на меня плохо влияют. Я, дура, терпела. Думала, это он от любви, переживает там... 

Короткая пауза. Вздох.

– А потом я забеременела. Он сначала обрадовался, а потом начал говорить, что я не справлюсь, что я плохая мать, что я вообще никто или что я потаскуха и могла принести в подоле. Хотя он проверял все мои действия! Ну вот откуда такие мысли вообще? Но ладно. А когда случился… Выкидыш... Он сказал, что это я виновата. Что это я убила нашего ребёнка.

Она замолчала, слёзы текли по щекам. Фёдор не перебивал. А что ему тут ещё сказать? Жалко её. Судя по всему, этот Дима был тем ещё козлом, у которого чёрт знает что на уме.

– Он вас бил?

– Нет, – она покачала головой. – Он не бил. Он делал хуже. Он мог не разговаривать со мной неделями. Мог запереть в квартире и уйти. Мог сказать, что без него я пустое место. Что никто меня не полюбит. Что я никчёмная, жалкая, убогая. И я ему верила. Хватка у него была сильная, но прям бить… Не бил он.

– Почему же вы не ушли?

– А куда, скажите мне на милость? У меня ведь никого нет. Родители умерли, подруг он разогнал, коллеги это просто коллеги – они не станут рисковать. Я была одна. И он был единственным человеком в моей жизни.

Соболев смотрел на неё и понимал, что если она и убила, то не из корысти. Из отчаяния. Но что-то в её рассказе не сходилось. Она говорила о муже с ужасом, но без ненависти. Так говорят о стихийном бедствии, а не о человеке, которого хочется уничтожить.

– Ольга, простите, но я спрошу прямо. Вы убили своего мужа?

Она посмотрела ему в глаза. Долгий, прямой взгляд.

– Нет. Я не убивала. Я хотела от него уйти. Правда хотела. Виктор Геннадьевич предлагал помощь, говорил, что можно обратиться в кризисный центр. Но я боялась. Боялась, что он меня найдёт. Боялась, что он… – она запнулась.

– Что тогда он не даст вам жить спокойно?

Она кивнула и заплакала в голос. Фёдор сидел напротив и чувствовал, как в душе закипает глухая, тяжёлая ярость. На покойного Диму, который, оказывается, был тем ещё мудаком. На систему, которая не защищает таких, как Ольга. На самого себя за то, что не может просто взять и закрыть это дело, потому что формально она главная подозреваемая, а все эти слёзы могут быть просто-напросто обычной игрой.

Он дождался, пока она успокоится, и задал последний вопрос.

– Хорошо, тогда кто, по-вашему, мог желать смерти вашему мужу? Кроме вас.

– Я не знаю. Но за неделю до смерти Дима был сам не свой. Он сказал, что скоро «всё решится». Я спросила, что он имеет в виду, а он засмеялся и ответил что-то вроде: «Ты даже не представляешь, какой сюрприз тебя ждёт». Я тогда подумала, что он опять что-то придумал, чтобы меня помучить. А теперь…Теперь я не знаю, что и думать.

Фёдор вдруг понял, что диалог дальше вести бессмысленно. Доводить вдову до истерики не хотелось, да и самому как-то паршиво на душе стало. 

– Я заберу его ноутбук и телефон, – сказал Фёдор, уже поднимаясь на ноги. Ольга молча кивнула.

Соболев направился к выходу, а хозяйка квартиры лишь проводила его тяжёлым взглядом. Он вышел из квартиры и остановился на лестничной клетке. Дождь за окном сменился мокрым снегом. Дело, которое ещё утром казалось простым и понятным, начало рассыпаться на куски. Жена под подозрением, но её вина не очевидна. Муж тиран и мудак, но это не значит, что его убили за дело. И фраза про «сюрприз» – что это вообще такое? Что задумал покойный Дима за неделю до своей смерти?

А может он был под чем-то? Вроде не наркоман, но с чем чёрт не шутит. Бережёного Бог бережёт, как говорится, так что нужно проверить. Но кто может точно сказать, были ли какие зависимости у покойного? Добивать вопросами жену – так себе затея, а больше у мужика близких и не было.

Но тут у Соболева в голове что-то промелькнуло. Тело ведь не соврёт. Он спешно достал телефон и набрал Власова. Да, час уже поздний, но уж ради дела педант в белом халате может и потерпеть.

– Юр, привет. Извиняй, что так поздно, но у меня важный и, может, странный вопрос. Ты можешь проверить кровь Соколова ещё раз? Меня интересует, не было ли в организме каких-то других препаратов, кроме сукцинилхолина. Может, антидепрессанты, может, ещё что-то, что он принимал регулярно, я не знаю. 

В трубке послышался тяжёлый вздох.

– Фёдор Андреевич, ты в курсе, что токсикология – это не кофейный автомат? На каждый анализ нужно время, реактивы, оборудование…

– Юра.

– Что «Юра»? Я и так загружен по горло, у меня ещё два трупа ждут вскрытия, а ты хочешь, чтобы я бегал с пробирками, потому что у тебя «странный вопрос»? И вообще, не стыдно звонить в такое время, когда нормальные люди уже десятый сон видят?!

– Юра, твою мать, я тебя очень прошу. Это важно для дела, после этого можешь меня вскрыть и повесить мой скелет рядом со своим хлорофитумом или что вы там делаете в своём морге…

В трубке повисла пауза. Потом Власов сказал уже другим, более спокойным тоном:

– Ладно, Федь, первый и последний раз. Пришли официальный запрос, я сделаю расширенный анализ. Но если ты опять заставишь меня работать сверхурочно, я лично тебе в кофе слабительное подсыплю, гадина.

– Какой ты сегодня добрый. Уже бегу. Все бумажки твои любимые оформлю, с печатью и поклоном до пола, как ты любишь. А кофе мне кто будет варить? Ты, что ли?

– …Господи. Забудь мой номер. 

– Ла-а-адно, всё с тобой ясно. Змея ты - вот кто. Хрен с тобой, договорились. Заранее спасибо.

– Пока не за что.

Фёдор убрал телефон в карман и пошёл к машине. Ну и язва этот Власов. Чуть что, так сразу отчитывает, а ведь он, Федя, просто по делу спросил! Ну да, время сейчас позднее, но такие просьбы – это людское, со всеми бывает. И кто ещё из них тут гадина, а? А ведь Юра всё равно сделает, даже если ворчит. Всегда делает, зараза такая, пять лет уже. И не уволился ведь, сидит в своём морге с хлорофитумом этим дурацким и терпит Федю со всеми его вопросами. Удивительное дело, в общем. Власов был, пожалуй, единственным, кому он, Федя, такое спускал с рук. Бог с ним, с этим судмедэкспертом, обижать врача - дело гиблое.

Тем временем снег усилился, крупные хлопья падали на лобовое стекло и тут же таяли. Он сел за руль, включил печку и ещё раз прокрутил в голове разговор с Ольгой накануне. Что-то в нём не давало покоя. Не сама история, она то была до боли банальной. А то, как она рассказывала. Слишком откровенно для убийцы.

Он уже выезжал со двора, когда зазвонил телефон. Виктор собственной персоной. Тоже не сидится на месте, видимо.

– Федя, тут такое дело. Я пробил по базам этого Соколова поглубже. И знаешь, что нарыл? У него три года назад была судимость. Точнее, не судимость даже… Дело-то закрыли за примирением сторон. И угадай, по какой статье.

– Э-э-э, не томи.

– Побои. Он избил свою бывшую девушку. До того, как встретил Ольгу. Та написала заявление, но потом забрала. Испугалась, наверное, я не знаю. А через время он женился на Соколовой.

– Ага… Понял тебя. Спасибо.

Он нажал отбой и посмотрел на серое небо. Значит, Дима Соколов был не просто мудаком. Он был мудаком со стажем. И если он избивал женщин, то почему остановился на Ольге? Может, и не остановился. Может, она просто врала про то, что он её не бил. А может, врала про всё остальное.

Так, стоп. Он одёрнул себя. Дело должно быть раскрыто по фактам, а не по эмоциям. А факты пока такие: есть труп, есть яд, есть жена с доступом к этому яду и вескими причинами ненавидеть мужа. И есть ещё что-то, что пока ускользает.

Он завёл машину и поехал в управление. Нужно было оформлять запрос на расширенную токсикологию, писать отчёты и думать. Думать, думать и ещё раз думать.

А за окном шёл снег. Первый снег в этом году. Он падал на серый асфальт и таял, не оставляя следов. Как и многие дела, которые проходили через руки Фёдора, на первый взгляд простые, а на деле – одна сплошная зыбкая хрень, где правда перемешана с ложью, а жертвы иногда оказываются хуже преступников.

И либо он был идиотом, либо неизвестно, как ещё объяснить желание Соболева лезть на рожон. Он заехал в морг – в филиал ада на Земле. Не по работе, а просто так. Вообще, ему просто не хотелось возвращаться домой, сидеть втыкать в телевизор, пока пиво из холодильника не закончится и не потянет спать. Да и была вполне себе официальная причина: нужно передать судмедэксперту какую-то там бумажку от начальства. Шляпа, короче. Достаточное оправдание, чтобы его не линчевали сразу на входе.

Власов был ещё на месте, возился с микроскопом. Увидев Соболева, он оторвался от окуляра и устало потёр глаза. Видно, что он успел сосчитать до десяти, пока молчал. Усталость смены на нём отразилась достаточно сильно, как бы оправдывая его взвинченное состояние. 

– Ты чего припёрся? Я ещё даже не начинал твой анализ. Нет официального запроса – нет работы.

– Да я не за этим. Просто хотел спросить кое-что.

– Ты серьёзно? Что тебе неймётся то?

– Господи, остынь, я на полчаса. Тебе льстить должно, что я к тебе, как к профессионалу, езжу через полгорода.

– Мг-м, рассказывай тут мне. Ты либо спрашивай уже, либо поезжай отсюда, пока не стал моим клиентом. Вот они-то, как раз таки, тише воды ниже травы.

– Радушен, как всегда. Ладно, в общем, ты ведь восемь лет работаешь с трупами. Ты видел всякое. Как думаешь, если человек годами терпит насилие, а потом убивает – это убийство или самооборона?

Власов посмотрел на него пару секунд так, будто тот решил спросить у математика о том, за что Толстого отлучили от церкви. Снял очки, медленно протёр их специальной салфеткой, которую достал из кармана халата, а потом стал уже чуть спокойнее.

– Ума не приложу, как это относится к моей специализации, но ладно. Я не судья, Соболев. Я всего лишь режу мёртвых и смотрю, что у них внутри. Но если ты хочешь моё мнение как человека, а не как эксперта, то есть вещи, которые хуже смерти. И иногда смерть – это не преступление, а… Не знаю, избавление, может быть? Для обеих сторон.

Фёдор кивнул, хотя не совсем понял, что судмедэксперт имел ввиду. Видимо, недосып сказывается на нём особенно сильно. Ему, наверное, не понять, ведь он за закон. А закон – он не про избавление, он про факты. А факты показывали, что кто-то хладнокровно рассчитал дозу и ввёл её в человека. И этот кто-то до сих пор был на свободе.

Автор текста: Софья Даниленко

Автор иллюстрации: Катерина Рыжих