Армия без централизации: концепция Mission command

Считается, что армия это то самое место, где командир приказывает, а подчиненный выполняет. Дают глупый приказ — выполняет, дают бессмысленный — выполняет, дают самоубийственный — выполняет, говорят копать от забора и до обеда — а куда деваться, повиновение и дисциплина это святое. Приказы не подлежат трактовке и творческому переосмыслению, а отклонение от них недопустимо даже в мелочах.

На самом деле, такой тип авторитарного военного лидерства далеко не единственный из возможных. А современные армии, в особенности армии НАТО, еще с 1980-х годов эволюционируют к другой модели, более гибкой и децентрализованной: к модели Misson command. 

* 

Более-менее цельное представление о том, как армия должна управляться, в западной военной мысли сформировалось лишь в эпоху Просвещения. 

XVIII век был веком относительно небольших армий (в несколько десятков тысяч человек) и ограниченных, "кабинетных" войн. Войска неторопливо перемещались пешком, на зиму боевые действия затухали. В военной доктрине господствовала идея генерального сражения: это условная Полтава, или Аустерлиц, когда противники сходятся на поле, бьются день-два, и кто победил, тот и кампанию выиграл.  

Генеральное сражение всегда ограничено в пространстве и во времени, и это ключевой момент с точки зрения лидерства: командующий мог в самом непосредственном, физическом смысле наблюдать за сражением и управлять своими войсками в “ручном режиме”. 

Делалось это примерно так: командующий со свитой устраивался на холме и в подзорную трубу следил за тем, как развивается битва. По ходу дела он вмешивался: отправлял адьютантов с приказами, корректировал действия войск. 

Это, в общем-то, идеальная модель авторитарного лидерства — когда движениями тысяч солдат и офицеров руководят, как в компьютерной игре.

К военной специфике XVIII в. добавлялась и философская составляющая. В мире порядка, симметрии и точных систем, которым стремилась быть "эпоха Разума", армия мыслилась безотказным механизмом. Идеалом солдата и офицера, как про это писал Фридрих Великий, был “автомат”; иными словами — робот. 

Чем более точно и дословно “автомат” выполнял приказы, тем успешнее складывались сражения и кампании; самостоятельные мысли, суждения подчиненного только мешали, искажая спущенный сверху вниз план. 

Образцом армии "автоматов" была, конечно же, прусская, с ее железной дисциплиной и бесконечной муштрой. Другие европейские армии до идеала не дотягивали, но отчаянно к нему стремились. 

В начале XIX века прусские генералы были уверены, что их армия — лучшая в Европе. Однако скоро их уверенности пришел бесславный конец.

Наполеон на голову разгромил пруссаков при Йене и Ауэрштадте; в результате Пруссия едва не исчезла с карты Европы, и была на долгие годы подчинена политике Наполеона. 

Поражение переживалось очень болезненно. Даже когда в конце концов Наполеона одолели, у прусских генералов не пропало ощущение, что ведущую роль в победе сыграли союзники, Российская империя и Австрия, а немецкие государства еле-еле плелись в хвосте.  Из травмы поражения и чувства неполноценности, как это часто бывает, родилось желание стать сильнее. И первым делом в Пруссии взялись за армию. 

Наполеоновские войны породили целую череду выдающихся военных теоретиков. Главным среди них был, конечно, Карл фон Клаузевиц; его единственная книга, "О войне", в корне изменила немецкую военную мысль (а теперь её вообще проходят в каждой уважающей себя военной академии мира).

Клаузевиц был мечтателем, любил художественную литературу, поддерживал равноправные отношения со своей женой (по тем временам вещь редкая); он побывал в плену, сменил несколько армий, и этот опыт позволил ему выйти за рамки общепринятых тогда представлений о военном деле.

Клаузевиц понял, а в каком-то смысле даже предвидел, что война эволюционирует, и эволюционирует она в сторону все большего хаоса и неопределенности. В книге он много места уделяет роли случайности, тому, как сильно и резко она способна изменить ход боевых действий. О Клаузевице мы как-нибудь поговорим отдельно, пока нам важен такой его вывод: если война — это хаос, то ее невозможно спланировать и предсказать. А значит, любой офицер, даже на самом нижнем уровне, должен уметь принимать решения самостоятельно, с учетом новых условий и без оглядки на вышестоящих. 

Итак, под влиянием Клаузевица и его сподвижников прусская военная машина была реформирована в ключевых своих составляющих. Вооружение, логистика, обучение — это само собой. Но особый упор был сделан на воспитание нового офицерского корпуса. 

Для того, чтобы лучше понять направление этих реформ, можно начертить три воображаемые линии. 

Первая линия — политические ставки. К середине XIX века Пруссия уже не хотела просто защищаться. Она хотела объединить разрозненные немецкие земли, создать единую Германию; ожидалось, что соседи этого просто так не потерпят, и с ними придется воевать. Новая прусская армия должна была стать не только инструментом защиты, но и инструментом агрессии. 

Вторая линия — Индустриальная революция. Небывалый технический прогресс сформировал и радикально новые военные условия. Ускорились перемещения (теперь не пешком, а по железным дорогам), ускорилась связь (не с гонцом, а по телеграфу), появилось новое, куда более эффективное и смертоносное вооружение (в первую очередь, тяжелая артиллерия). 

Благодаря техническому прогрессу война ускорилась, убойная сила оружия радикально возросла, — а значит, выросло и влияние случайности и неопределенности.

Третья линия — увеличение масштаба. К середине XIX века почти все европейские страны перешли к формату призывных армий, а значит, теперь речь шла не о нескольких десятках тысяч комбатантов, а о нескольких миллионах. Конечно, ни на каком “поле” они поместиться уже не могли. Битвы чудовищно разрастались, и в плане географии, и в плане времени; теперь контролировать вручную все это было просто физически невозможно.

*

В новых военных условиях ни солдат, ни офицер больше не мог оставаться “автоматом”. Слишком быстро ситуация на войне менялась, слишком много было этих изменений, слишком разбросаны они были в пространстве. 

Решение напрашивалось само собой: отдать инициативу на места. Позволить офицерам, каждому на своем уровне, действовать самостоятельно. В отличие от командующих, которые находились слишком высоко, офицер "на месте" понимал обстановку, способен был здраво ее оценить и, что самое главное, мог быстро принять решение — а в новой индустриальной войне была дорога каждая минута. 

Так возникла другая концепция военного лидерства, исследователи называют ее "гетерархической" или "децентрализованной".

Суть этой концепции проста. Командующий обозначал задачу, или миссию (“Auftrag”), а подчиненный сам решал, как именно он эту задачу будет выполнять.

В пособиях такую модель военного лидерства описывали формулами “повиновение, основанное на самостоятельном мышлении”, и "спонтанное действие, основанное на общем замысле". В литературе она получила название “Auftragstaktik”, хотя сами немецкие военные этот термин почти не использовали.

Концепция AT приживалась непросто: слишком уж она противоречила интуитивному представлению о том, как должна быть устроена армия. 

Ключевую роль в том, что внедрить ее все-таки получилось, сыграл Гельмут фон Мольтке-старший. Именно Мольтке сформулировал один из принципов AT: “повиновение это принцип, но человек выше принципа”; когда прусские войска подходили к австрийской границе во время Австро-прусской войны, Мольтке залег на диван с художественной книжкой — знал, что подчиненные справятся сами, и без его неусыпного контроля. (И они справились) 

Мольтке разработал методику, как обучать офицеров самостоятельности и инициативности. В чем-то это походило на современное западное бизнес-образование: например, экзамены сдавали по открытым “кейсам” (когда правильного ответа нет, а смотрят на то, как именно экзаменуемый справляется с задачей). Было много практики, обучающихся перебрасывали между разными родами войск (чтобы, допустим, условный артиллерист разбирался и в том, как действует пехота). Кроме того, среди заданий обязательно были такие, для успешного выполнения которых необходимо было НАРУШИТЬ ПРИКАЗ. (Да, в Рейхсхеере офицеров учили нарушать приказы)

В руках Мольтке AT превратилась в целую философию: отношения между командиром и подчиненным должны были строиться на доверии, а любого военнослужащего рассматривали по умолчанию как человека, который сам способен придумать наилучший выход из ситуации.

Военное обучение по модели Мольтке, как легко можно заметить, было затратным, долгим, и требовало отличного базового образования. На всех офицеров Рейхсхеера ресурсов не хватало. Тем не менее, к 1914 году, когда началась Первая мировая, немецкая армия во многом усвоила модель Auftragstaktik — и тут-то оказалось, что для ПМВ она подходит даже лучше, чем для предыдущих войн. 

Чрезмерно усилившаяся оборона, смертоносный огонь артиллерии и пулеметов, то, что Юнгер называл “стальным штормом”; операции, растянувшиеся на десятки километров, миллионы участников — в ПМВ приходилось действовать быстро, в условиях огромного риска и без всякой связи с вышестоящими.

Особенно хорошо модель AT себя показала в конце войны, когда Рейхсхеер начал применять тактику штурмовых групп. Штурмовики маленькими отрядами прорывались под огнем к линиям противника и сражались уже в окопах; сама по себе такая тактика требовала колоссальной инициативности и изобретательности. Офицеру, распоряжавшемуся под "стальным штормом", просто неоткуда было ждать плана, подсказки или приказа. 

Однако, вопреки распространенному мнению, подлинного успеха модель AT достигла уже после Первой мировой. 

По условиям Версальского мира Рейхсвер сократили до 100 тысяч человек. По сути, это означало, что Германия оставалась вообще без нормальной армии. И в этих условиях командующий, Ханс фон Зеект, решил сделать так, чтобы каждый из ста тысяч оставшихся немецких военнослужащих стоил десятка противников. 

Помимо прочего, это означало а) тщательный отбор, при котором в “бутылочное горлышко” проходили только лучшие из лучших; б) Fuhrerheer, “армия офицеров”, где каждый военнослужащий умел выполнять не только свои обязанности, но и обязанности более высокого ранга в) унтер-офицерский состав получал, по сути, офицерскую подготовку

Небольшая численность армии позволяла не только успешно воплотить эти принципы в жизнь, но еще и как следует натренировать и обучить каждого военнослужащего. У Зеекта имелось всего сто тысяч солдат и офицеров, да, но зато это были самые профессиональные, самые компетентные и самые опытные сто тысяч во всей Европе. 

Важный бонус: при желании эти сто тысяч становились костяком, основой для быстрого масштабирования вооружённых сил (что и было сделано в 1935, когда нацисты превратили Рейхсвер в Вермахт и отказались от Версальских ограничений).  

Во многом именно усилиям Зеекта и, в частности, модели АТ Вермахт был обязан своими успехами уже во время Второй мировой.

Современные военные историки вполне сходятся на том, что Вермахт не превосходил своих противников в плане технологий или в плане боевой техники. Чем выделялся — так это военной доктриной и людьми. А модель AT лучше всего позволяла профессионализм этих людей использовать.

*

Сразу после ВМВ опыт Вермахта оказался востребован, несмотря на поражение.

Американские военные интересовались особенно: ведь Вермахт считался единственной силой, которая сумела успешно противостоять Красной армии. В 1950-е годы американское командование проспонсировало несколько программ по обмену опытом: генералы Вермахта приезжали в США, читали курсы в Вест-Пойнте, писали книги и пособия.

Однако скоро интерес угас: связано это было с развитием атомной доктрины. Стало казаться, что время конвенциональных войн ушло, не будет больше сражений, битв, операций; только ядерное сдерживание.

Эта идея господствовала довольно долго, до второй половины 1970-х. А дальше случилось две вещи. Во-первых, болезненное поражение во Вьетнаме показало американцам, что можно быть ядерной державой и при этом проиграть обычную, “нормальную” войну. 

Во-вторых: отношения с СССР стали резко портиться, в том числе и в Европе. Многие в США ожидали, что центральная Европа превратится в поле битвы между Советской армией и армиями НАТО. (Кстати, думали, что война будет идти, собственно, на территории Германии) 

Так конвенциональные войны с триумфом вернулись.

*

Перспектива конвенциональной войны с СССР заставляла заново обратиться к опыту Вермахта, который советскую армию побеждал. Из архивов и библиотек достали книги и методички 1950-х; живых немецких генералов стали звать в США учить, консультировать и вообще делиться опытом.

Помимо прочего, американские военные изучили и решили позаимствовать и концепцию децентрализованного принятия решений в армии, то есть нашу с вами АТ. Термин “Auftragstactic” при дословном переводе на английский превратился в Mission command. Так эта концепция вернулась в вооруженные силы, теперь уже — надолго. 

*

Интересно, что о немецких корнях модели Mission command и тогда, и сейчас говорят мало, хотя для специалистов это вещь очевидная. Причина проста: тогда же, в 1980-е, в немецком обществе началась дискуссия о преступлениях Вермахта. До этого Вермахт принято было обелять, виновными за Холокост считались СС. Тут выяснилось, что и кадровые военные несут свою долю ответственности за преступления нацистского режима.

Разумеется, громко и публично говорить о каких-то заимствованиях у Вермахта в такой атмосфере не хотелось. 

*

Ну и последний вопрос. Почему модель AT, такая полезная и успешная, не была принята на вооружение Советской армией? И в современных ВС РФ ее тоже не видать, и налицо, наоборот, самый централизованный и иерархический подход к принятию решений?

Ответ прост: армия, где учат независимости, слишком опасна. Такая армия вполне может выйти из повиновения, перестать быть послушным инструментом, она может обзавестись амбициями и попробовать даже влиять на власть. Вспомним, что в Третьем Рейхе именно Вермахт устроил несколько покушений на Гитлера и едва не провернул успешный путч летом 1944.

В государстве, где нет оппозиции и независимых общественных институтов армия остается едва ли не главной угрозой для правящих элит. Именно поэтому в СССР, да и в РФ, выбирали армию послушную, а не эффективную.