Армия

Вице-адмирал Ливен, председатель Комиссии по описанию морской части Русско-японской войны:

"Мысль о войне всегда отодвигалась на задний план, как неприятная. Пропаганда идей всеобщего мира находила особенно благосклонное ухо в России. Мы строили броненосцы и проповедовали мир, радовались возрождению флота и надеялись этим флотом не разбить неприятеля, а сохранить дружественные отношения... Кто же не видел, что у нас смотры и манёвры бутафорские, что стрельбы слишком редкие! Но всё это терпелось, всё оправдывалось недостатком средств. Ведь время терпело, войны не предвиделось... Вот почему мы и в теории врали, и удивляли мир своими распоряжениями. И всему этому одна коренная причина - мы не сознавали себя военными".

Генерал царской службы Свечин, в Красной армии - главный военный теоретик:

"С кафедр, в литературе и прессе распространяются взгляды, что национализм есть понятие отжившее, что патриотизм недостоин современного "интеллигента", который должен в равной мере любить всё человечество, что армия - главный тормоз прогресса и т.п.

Из университетской среды, из литературных кругов, из кабинетов редакций эти идеи, разрушительные для всякого государства распространяются в широких кругах русского общества, причём каждый тупица, присоединившийся к ним, тем самым как бы приобретает патент на звание "передового интеллигента"... Логическим выводом из такого мировоззрения является отрицание всяких воинских доблестей и презрение к военной службе, как к глупому и вредному занятию... Японская армия вступает в бой, сопровождаемая восторженными симпатиями всего своего народа - от самых высших слоёв до самых низших. За спиной же русской армии будет прямо враждебное отношение нашей "передовой интеллигенции" и всего того, что ей подражает. Вот в чём заключается истинная сила Японии и слабость России".

...

Еще совсем недавно — в куропаткинские времена и в 1905 году — отношение русского общества к армии и к офицеру было резко отрицательным и пренебрежительным. Генерал Ванновский, на склоне дней своих ставший министром народного просвещения, не находил ничего более умного, как отдавать в солдаты излишне шумных студентов. Нелепая эта мера сильно вредила армии, превращая ее в какое-то место ссылки, тюрьму, вредила и престижу военной службы в глазах страны, обращая почетный долг в отбывание наказания. Военная служба считалась уделом недостойным: по господствовавшим в то время в интеллигенции понятиям, в «офицеришки» могли идти лишь фаты, тупицы либо неудачники, культурный же человек не мог приобщаться к «дикой военщине» — пережитку отсталых времен. «В 1901 году, — вспоминает полковник Сергеевский, — я кончал гимназию в Петербурге, кончал хорошо, с медалью. Заявил о желании поступить в военное училище. Все преподаватели меня отговаривали; дважды вызывался я на квартиру директора для убеждений отказаться от моего «некультурного» желания. «Это позор для гимназии», — говорил мне директор. «Ведь кто идет в офицеры? Только идиоты или неудачники», — говорили другие...»

...

"Я совсем не зря грозился покончить С собой, если бы мне не удалось избежать воинской службы . . . среди нашего довольно обширного круга знакомой молодежи и вовсе не бьл исключением. В частности, все мои ближайшие друзья питали одинаковые с моими чувства, и всем им удавалось так или иначе избежать воинской повинности (Бенуа)

...

Милютинский Устав 1874 года, фактически освободивший от военной службы людей образованных и даже полуобразованных, лег всей своей тяжестью на неграмотных. Не отбывавшая воинской повинности интеллигенция, совершенно незнакомая с военным бытом, полагала в начале XX века казарму тюрьмой, а военную службу состоящей из одной лишь «прогонки сквозь строй». Из более чем двухвековой и славной военной истории она удержала лишь одно — шпицрутены. В этом отношении характерна психология Керенского, считавшего, что «при царе солдат в бой гнали кнутами и пулеметами».

Конец 900-х годов принес резкий перелом. Кризис 1908 года показал опасность, нависшую над Россией с Запада. Германский бронированный кулак заставил всех серьезно призадуматься. Стал пробуждаться от столетнего почти сна патриотизм, и появилась тяга учащейся молодежи в военные училища. Туда шли уже окончившие или кончавшие университет, шли золотые и серебряные медали, пренебрегая традиционными «естественными науками». С каждым годом эта тяга становилась все заметнее, все ощутительнее. В 1905 году гимназии и университеты были очагами революции, в 1917 году стали очагами контрреволюции. За этот промежуток они дали армии много тысяч доблестных офицеров. Отрезвление, таким образом, стало наблюдаться в младшем поколении русского общества (родившиеся в 90-х годах), как не успевшем окончательно закостенеть в партийных клетках, подобно отцам и старшим братьям. Это молодые офицеры выпусков начала 10-х годов и прапорщики первого года Мировой войны — та категория русского офицерства, что имела наибольшее количество убитых...

1). После введения всеобщей воинской повинности все, имевшие образование (повыше церковно-приходской школы), могли идти на службу вольноопределяющимися. Если человек с образованием ещё до участия в жеребьёвке добровольно выбирал полк, договаривался с командованием и поступал в него на службу, срок службы сокращался и появлялось право на получение офицерского чина после окончания срока - после сдачи необходимых экзаменов. Имевшие высшее образование (1 разряд) служили три месяца, хорошее среднее или хотя бы шесть классов гимназии или реального училища (2 разряд) - шесть месяцев, закончившие прогимназию, уездное или городское училище, учительскую семинарию и некоторые другие учреждения (3 разряд) - два года. Стандартный срок службы при этом составлял шесть лет. Если призывник не хотел становиться вольноопределяющимся и попадал на службу по жребию, образование всё равно давало ему льготный срок службы: 1 разряд - 6 месяцев, 2 разряд - полтора года, 3 разряд - 3 года.

2). Отслужив обязательную службу, вольноопределяющийся мог сдать экзамен: при наличии высшего образования - курс только военных наук, среднего - весь курс юнкерского училища. После этого он мог уйти в отставку в чине прапорщика или пойти на действительную службы подпоручиком.

На практике в начале XX века производство офицеров из вольноопределяющихся на действительную службу почти прекратилось - только около сотни человек с высшим образованием (в основном техническое) производились каждый год.

В юнкерское училище мог поступить всякий, достигший 16-летнего возраста и имеющий право на службу вольноопределяющимся, а равно и всякий нижний чин, удостоенный начальством за отличную службу. Закончившие по крайней мере 6 классов гимназии сдавали только экзамен по русскому языку, остальным приходилось проходить экзамены посложнее.

3). По данным отчёта командующего Варшавским военным округом за 1896 г., процент офицеров, окончивших военные училища, составлял:

Гвардейская пехота - 86,33

Гвардейская кавалерия - 94,5

Гвардейская артиллерия - 100,0

Армейская пехота - 18,93

Полевая и крепостная артиллерия - 91,37

Стрелковая пехота - 43,69

Резервная пехота - 10,84

Крепостная пехота - 8,07

Инженерные войска - 97,64

4). Куропаткин писал: «С течением времени комплектование офицерского корпуса все более затрудняется. С открытием большого числа новых путей для деятельности лиц энергичных, образованных и знающих в армию идут наряду с людьми, имеющими призвание к военной службе, также неудачники, которым не повезло на других дорогах, люди, не имевшие возможности окончить даже 6 классов гимназического курса».

5). До революции 1905-7 годов преимущества у дворян имелись только при поступлении в элитные военно-учебные заведения: в Морской и Пажеский корпуса, в Николаевское кавалерийское училище могли поступать только дети потомственных дворян и офицеров. (Последние два готовили офицеров почти исключительно для петербургской гвардии). Относительно сложно было поступить для не-дворянина в престижные Александровское (Москва) и Павловское (Петербург) военные училища. Довольно сложно было попасть без нужного происхождения в Александровский (бывший Царскольсельский) лицей, готовивший в первую очередь кадры для дипломатической службы. Хотя в этом последнем случае никаких формальных ограничений не было: в Лицей брали не только сыновей высших чиновников и генералов, но и лучших учеников петербургских гимназий (как несложно догадаться, среди последних большинство составляли дети потомственных дворян). Но и здесь правила демократизировались: в 1906 году в Морской корпус разрешили поступать всем, имеющим среднее образование и выдержавшим экзамен. В результате за 1906-13 гг. доля детей потомственных дворян в Корпусе упала с 23% до 5%, личных дворян и чиновников - с 54% до 28%, зато детей крестьян - с 1% до 25%.

6). После десяти лет беспорочной службы, получив хорошие рекомендации и сдав экзамены (грамота, счёт, знание устава), солдат мог стать претендентом на офицерский чин (подпрапорщик в пехоте, эстандарт-юнкер в кавалерии, подхорунжий у казаков). Если открывалась офицерская вакансия, он мог стать настоящим офицером и затем по выслуге лет дойти до капитана; дальнейшее продвижение допускалось только за исключительные заслуги. Конечно, замещение офицерских вакансий рядовыми почти никогда не происходило в "престижных" полках, не говоря уже о гвардии. Зато в далёких провинциальных полках, где офицеров не хватало, рядовые могли дослужиться даже до генеральских погон. Пример тому - дед знаменитого генерала Скобелева: поступив в армию в 14 лет, к 35 годам он получил генерал-майорское звание - в годы Наполеоновских войн многие военные делали головокружительные карьеры. Генералы Алексеев и Деникин, командующие русской армией в годы Первой мировой, оба были сыновьями крепостных, выслужившихся в майоры. Но они оба, по крайней мере, были сыновьями дворян; всего же около 14% генералов на начало Первой мировой были выходцами из "податных сословий" - крестьян, мещан и так далее.

7). «Пехотные и кавалерийские полки получают офицеров преимущественно из юнкерских училищ. В юнкерские училища поступают в большинстве кое-как окончившие 4 класса гимназии и выдержавшие очень немудрый экзамен, которым они приобретают права вольноопределяющегося 2 разряда. Эти молодые люди - слабохарактерные, не способные к работе и недостаточно развитые; в военную службу они идут потому, что всякая другая деятельность, обеспечивающая их существование, для них закрыта. Таким взрослым неудачникам, — продолжал он, — по моему убеждению, не место в армии. Помочь делу — можно было бы увеличить для них образовательный ценз».

8). Обычный путь невоевавшего офицера заключался в том, что он всю жизнь служил в одном полку (чаще всего в глуши), дослуживался до капитана (а при выходе в отставку получал подполковничий чин), и за всю жизнь был награжден не более чем двумя начальными орденами (Станислав 3-й степени и Анна 3-й). Награды и продвижения раздавались в невоюющей армии скудно. В годы войн для тех, кого не взяли на войну – между 1812 и 1914 во всех войнах большая часть армии не участвовала – карьера и просто застревала намертво, их навсегда обгоняли по службе и количеству почестей воевавшие сверстники.

Это был, как легко догадаться, тщательно отлаженный механизм мотивирования офицеров к участию в военных действиях, во время которых награды и продвижения изливались потоком. Но войны были не всегда, и в промежутки между ними карьера застревала у всех. Соответственно, психологическая важность карьеры и наград, которые приходят редко к кому и всегда не просто так, возрастала. Офицеры тщательно планировали будущий служебный рост, искали варианты, совещались с начальством (если то благожелательно к ним относилось), а несдружившиеся с начальством стремились к переводу в другую часть, что тоже было непростым делом. Каждый, кто не плюнул на свой служебный рост, тщательно рассчитывал будущие ходы, и награды становились частью этой стратегии.

Офицеры в старой армии награждались по наградной норме, в зависимости от рода войск и части она составляла от 15 до 40 награждений на тысячу офицеров в год (очень негусто). Наградой считался и орден, и награждение чином «за отличия». Орден всегда был наградой, а чин не всегда. В чины до штабс–капитана включительно производили автоматически, через установленные интервалы в 3–4 года, и наградой считалось только досрочное производство. Штабс–капитаны, капитаны и подполковники производились в следующие чины только по количеству открывшихся вакансий. Определённую часть вакансий заполняли по старшинству получения текущего чина, и это не было наградой. Другую часть заполняли произведенными в чин «за отличия», и это было наградой. Между получением наград одним человеком был обязательный интервал в 3 года.

Как результат, для офицеров имело огромное значение, чином их наградят или орденом. Ордена были почетны, а чины полезны, они открывали дорогу к занятию следующих должностей и приносили прибавку к жалованью. Но зато ордена не приходили сами, а чины рано или поздно приходили.

В результате офицер, которому начальник сообщал о намерении включить его в наградной список, впадал в волнение. Что выбрать, чин или орден? Тот, кто стоял в начале списка старшинства (и, следовательно, должен был получить чин в ненаградном порядке очень скоро) обычно выбирал орден. Тот, кому предстояло стоять в очереди на чин долгие годы, обычно выбирал чин. Но все было еще сложнее. Если офицера производили в чин выше занимаемой должности, а в полку не планировалась соответствующая вакансия, его могли перевести в другую часть. Те, кто служил в глуши или имел плохие отношения с начальством, именно того и хотели. Те, кто служил в комфортабельных городах, этого боялись.

Чтобы дело стало еще сложнее, некоторые офицеры имели право на награждение «по статуту» ордена. В частности, Анну 3 могли получить те, чье подразделение 3 раза подряд было признано отличным на смотру, а также те, кто прослужил в одной части в чине капитана и выше 8 лет, не получив иных наград. Но награждения по статуту считались в наградную норму, и реализовав свое право на орден (через подачу заявления, образец которого приведен на КДПВ), офицер лишал начальника лимита на одну награду. Соответственно, кое–кто (кто больше хотел чина) имел соблазн пойти к начальнику и договориться о том, что он не будет подавать прошения на орден, а начальник за это представит его к чину. Таким образом, заявления с просьбой наградить подателя орденом имели целью дать офицерам возможность планировать свою карьеру. Заявления подавали только на награждения «по статуту», составлявшие право офицера, а обычные награждения «за заслуги» производились по усмотрению начальства – но, разумеется, ни один разумный начальник не награждал офицеров в порядке сюрприза.

9). Е. И. Мартынов в своей книге «Воспоминания о японской войне командира пехотного полка». «Офицерский состав, — пишет он, — был очень старый. Средний возраст штаб-офицеров составлял около 50 лет, средний возраст ротных командиров— 46 лет, причем семь ротных командиров были в возрасте около 50 лет и даже более».

10). Командирами батальонов становились обычно выходцы из гвардии, окончившие Академию Генерального штаба и георгиевские кавалеры. "Обычный" офицер до самого выхода в отставку мог рассчитывать почти исключительно на командование ротой.

11). "В конце лета, перед производством в первый офицерский чин, будут посланы в училище списки двухсот с лишком вакансий, имеющихся в различных полках, и право последовательного выбора будет зависеть от величины среднего балла по всем предметам, пройденным в течение всех двух курсов. Конечно, лучшим ученикам - фельдфебелям и портупей-юнкерам - предстоят выборы самых шикарных, видных и удобных полков. Во-первых, лейб-гвардия в Петербурге. Но там дорого служить, нужна хорошая поддержка из дома, на подпоручичье жалованье - сорок три рубля в месяц - совсем невозможно прожить. Потом - суконная гвардия в царстве Польском. Очень хорошая форма, но тоже немного дороговато. Затем - артиллерия. Дальше следуют стоянки в столицах или больших губернских городах, преимущественно в гренадерских частях. Дальше лестница выборов быстро сбегала вниз, спускаясь до каких-то ни разу не упоминавшихся на уроках географии городишек и гарнизонных баталионов, заброшенных в глубины провинции".

12). Всего кадетских корпусов к началу Первой мировой имелся 31. Целых пять корпусов - Морской (наследник Навигацкой школы 1701 года), 1-й кадетский (наследник Сухопутного шляхетского корпуса 1732 года), 2-й Петра Великого (наследник Инженерной школы 1712 года). Во всей Европе сопоставимы по древности были разве что Прусский королевский кадетский корпус (середина XVII века) и Рыцарская академия в Лигнице (1708 год). Высокий престиж имели Московский Екатерининский корпус (занимал Екатерининский дворец в Лефортово, ныне там Академия Генштаба) и Николаевский кадетский корпус при одноимённом кавалерийском училище, готовившем кадры для гвардейской кавалерии - элиты внутри элиты. 

13). Среди ротных командиров доля лютеран - 5%, среди полных генералов - 15%. Доля католиков среди комрот - 13%, полных генералов - вчетверо меньше.

Полякам-офицерам было запрещено служить в Царстве Польском, на Кавказе и в крепостях Европейской России. Им фактически было запрещено поступать в военные академии.

14). Привилегии, предусмотренные законом, основывались не на сословном происхождении, а на уровне образования. Так, чтобы обеспечить армии необходимое количество офицеров и унтер-офицеров, рекрутов с различным уровнем образования призывали на краткосрочную действительную службу, после чего их увольняли в запас. Студенты и предприниматели могли получить отсрочку, но не освобождение от службы. Люди, формально проучившиеся не менее двух лет в разных учреждениях, имели право добровольно поступить на действительную службу с гарантией облегчённых условий и сокращённого срока действительной службы. Такие вольноопределяющиеся, как и призывники с соответствующим уровнем образования, могли также рассчитывать на более скорое получение унтер-офицерских и офицерских чинов. Однако в качестве уступки дворянству, чтобы получить дворянское звание, образованные люди, выслужившиеся до офицерского чина, должны были провести на службе три лишних года.

15). Поскольку сама суть победы состоит в том, чтобы навязать противнику свою волю, Драгомиров полагал, что штыковая атака является ключевым моментом битвы. Любые перестрелки — не более чем прелюдия к решающей схватке двух воль в тот момент, когда два противника сходятся в рукопашной схватке.

Точно так же стремление к поиску укрытия на поле боя делает бойцов слишком зависимыми от инстинкта самосохранения. Ничто в такой степени не подрывает мощь атаки, как забота о собственной безопасности. Поэтому Драгомиров рекомендовал рыть траншеи только в качестве искусственных препятствий, способных задержать наступление врага.

Считая, что всякого рода техника ведет непременно к угашению духа, Драгомиров всей силой своего авторитета противился введению магазинного ружья и скорострельной пушки, которыми уже были перевооружены армии наших вероятных противников. Когда же, несмотря на все его противодействие, скорострельные орудия были введены, Драгомиров все-таки добился, чтобы они были без щитов, «способствующих робости».

16). В 1879 г. Милютин связывал свои надежды с созданием Военно-исторической комиссии, которая, по его замыслам, была призвана провести продуманное исследование военного опыта с целью как обосновать необходимость в переменах, так и определить направление конструктивных нововведений. Однако комиссия вскоре увязла в мелочах и, при отсутствии ресурсов и энергичного руководства, так и не смогла выдать никаких конкретных результатов вплоть до последних лет столетия. Так произошло, в частности, из-за неопытности и институционального дрейфа, а в частности, в результате сознательной воли. Слишком много карьер и репутаций не выжили бы на ярком свету тщательного исторического расследования. Соответственно, в 1897 г., после того как комиссия проработала почти двадцать лет, Ванновский снова усадил её членов за работу, приказав изъять из проведённого ими анализа любую критику в адрес конкретных лиц, и в то же время подчеркнуть героические подвиги войск. В результате полные итоги работы комиссии оказались похоронены ещё на десять лет, а вместе с ними — и последние надежды на то, что её выводы приведут к каким-либо системным изменениям.

Стратегически войну вообще нельзя было изучать. Главнокомандовавшим был августейший брат покойного Государя и дядя благополучно царствовавшего Императора. Разбирать объективно с кафедры его плачевное руководство, бесчисленные промахи Главной Квартиры было совершенно немыслимо, так как могло бы привести к подрыву престижа династии. Абсурдный же план войны, посылка войск по частям, неиспользование уже мобилизованных резервов — все это было делом рук графа Милютина, а Милютина раз навсегда условлено было считать «благодетельным гением» русской армии. Профессору стратегии ставилась таким образом неразрешимая задача — на каждом шагу он натыкался на «табу», касаться которых не смел.

Составленный в 1887 г. конспект лекций по стратегии (149 страниц), читавшихся в Николаевской академии, включал лишь одну страницу, посвящённую русско-турецкой войне 1877–1878 гг.

17). Леер, учебник "Стратегия", профессор кафедры стратегии и военной истории: все теоретические разработки основывал в первую очередь на наполеоновской эпохе, не придавал особого значения техническим изменениям.

Мартынов, капитан Генштаба, в 1894 году выпустил "стратегию в эпоху Наполеона и в наше время". Он призывал не придавать слишком много значения технологическим достижениям как движущей силе, обеспечивающей эволюцию военного искусства.

18). Фолианты официальных исследований пестрели неудобочитаемыми текстами бесконечных диспозиций по бесчисленным «отрядам», кропотливыми подсчетами стреляных гильз в каждой полуроте, но мы напрасно стали бы в них искать руководящей стратегической нити, отчетливой формулировки тактических выводов. Слушатели академии 80-х и 90-х годов — будущие начальники войсковых штабов в Маньчжурии — ничего или почти ничего не смогли почерпнуть из столь дефективно разработанного материала, и русская армия начала тяжелую войну на Дальнем Востоке, как бы не имея за собой опыта войны после Севастополя. До чего не торопились с разработкой этой войны видно из того, что официальное описание кампаний 1877 — 1878 годов не было закончено в 1914 году.

Лишенная «ариадниной нити» русская военная мысль пыталась проложить себе дорогу в этом темном и запутанном лабиринте и в большинстве случаев выходила на ложный путь. Ярок был еще ореол бронзовых защитников Малахова кургана, и к этой славе прибавилась свежая слава стойких шипкинских героев. Смысл войны стали видеть в том, чтобы «отбиваться», «отсиживаться», не столько наносить самим удары, сколько отражать удары неприятеля, предоставив тому инициативу. Смысл же боя полагали в непременном занятии позиции, на которой и отбиваться «до последнего патрона», предоставляя неприятелю «разбить себе лоб» об эту позицию. Пассивная стратегия влекла за собой пассивную тактику. Эти пассивные воззрения внешне не сказались особенно сильно на уставах, где чувствовалось драгомировское влияние, но они крепко вкоренились в подсознание большинства военачальников и командиров — в частности «новой формации» — во главе с Куропаткиным.

19). В 1892 г. И. С. Блиох, варшавский банкир и военный историк-любитель, приступил к новаторскому исследованию взаимоотношений между социально-экономической инфраструктурой государства и его способностью к ведению войн. В отличие от приверженцев «сокрушения», которые рассматривали войны 1870–1871 гг. и, в меньшей степени, 1877–1878 гг. как образцы будущей молниеносной войны, Блиох представлял себе будущие войны как дорогостоящие и затяжные схватки, которые в конце концов приведут к полному истощению сражающихся сторон. Так в зародышевой форме возникло сложное представление о связях между сражающимся фронтом и штатским тылом, которое, постепенно развиваясь, превратилось в основу для стратегии истощения (или «измора»; по-немецки — Ermattungsstrategie) в качестве альтернативы для стратегии уничтожения. Работа Блиоха при содействии А. К. Пузыревского, военного историка и начальника штаба Варшавского военного округа, к 1898 г. разрослась до пятитомного компендиума, изданного на русском в Санкт-Петербурге.

20). В 1900-е гг. военные генералы по жалованью уступали гражданским чинам примерно в 2 раза, штаб-офицеры — почти на четверть, но у обер-офицеров и чиновников одинаковых с ними рангов, которые составляли львиную долю офицерского корпуса и бюрократии, реальное жалованье сравнялось. Благодаря этому в 1900-е гг. жалованье у чиновников в целом в лучшем случае вернулось к уровню 1760-х гг., а у офицеров оно повысилось почти в 2 раза. В 1900-е гг. жалованье всех классных чиновников в постоянных ценах составило в среднем 2039 руб., а офицеров — 1946 руб.

Как отметил боевой русский генерал и военный теоретик Н. А. Епанчин (1857—1914): «Когда правительства перешли к общевойсковой повинности с короткими сроками службы, то надо было усвоить убеждение, что при новых условиях, когда войны вела не одна армия, а весь народ, так называемый вооруженный народ, уже нельзя было вести такие войны, цели которых были непонятны народу, а потому и не встречали сочувствия народной массы. И прежде этого не следовало упускать из виду, но тогда армии были кастовые, они не сливались так тесно с народом, как стало это впоследствии. Настроение воина кастовой армии не подвергалось такому воздействию всего народа, всего тыла, как теперь. Надо еще иметь в виду, что в те времена, когда было крепостное право, солдаты видели в своих начальниках как бы своих господ, которым они привыкли повиноваться. Все эти условия изменились».

21). В начале XX в. 150 тыс. военнослужащих (около 12% от численного состава армии) занимались изготовлением формы, обуви и амуниции.

Нижним чинам разрешалось работать в свободное от службы время.

В 1880-е гг. на фабриках Московской и Смоленской губерний трудились 7,3 тыс. солдат, 6,4% из 114 тыс. рабочих — вторая по численности категория рабочих после крестьян.

С мая до августа армия находилась в летних лагерях на сборах, после чего до середины октября большинство солдат отпускали работать "на вольные хлеба". Отпуск на работы был полностью запрещён в Санкт-Петербургском и частично - в Варшавском военном округе: в первом - из-за столичного статуса, во втором - из-за сохранявшихся опасений по поводу возможности восстания, и в обоих - поскольку они должны были первыми столкнуться с германской армией в случае войны. Регулярная армия этими двумя округами и ограничивалась. Боеспособность выше среднего сохраняли части московского гарнизона, казаки и армейские кавалеристы, немногочисленные стрелковые бригады, войска на Кавказе и в Туркестане. Но в армейской пехоте, составлявшей основу армии, подготовка оставалось на удручающе низком уровне.

В. М. Драгомиров: «Солдат учили собственно только в первый год их службы. Они были в сборе после поступления на службу и в течение первого лагеря. <...> Неоднократно приходилось слышать сетования, что люди старших сроков службы успевают забыть то, чему их учили, и обучены хуже молодых солдат».

22). Перевооружение войск магазинными ружьями в 90-х годах, двукратное перевооружение артиллерией в 90-х и начале 900-х требовали больших расходов. Приходилось строить помещения, амуницию, одевать и довольствовать войска хозяйственным способом, «без расходов от казны».

Полковые хлебопекарни, полковые сапожные мастерские, швальни, шорни, столярные и плотничьи артели стали отнимать все силы войск и все внимание начальников. Офицеры превратились в артельщиков и каптенармусов — некому было посещать тактические занятия. Вся служба — в частности ротных командиров — стала заключаться во всевозможных экономических покупках, приемах, сортировках, браковании, поверках разных отчетностей, отписке бесчисленных бумаг и бумажек... На милютинском канцелярском бумагопроизводстве привилась куропаткинская хозяйственность. Система «без расходов от казны» была заведена еще при Ванновском. Куропаткин — сам ревностный и убежденный «хозяйственник» — развил ее, доведя до геркулесовых столпов.

В русской армии конца XIX века «хозяйственность» заняла то место, которое в первую половину столетия занимал «фронт» — шагистика. Она проникала всю армию сверху донизу. Во времена Аракчеева и Паскевича начальство умилялось «малиновым звоном» ружейных приемов, во времена Ванновского и Куропаткина — доброкачественностью сапожного товара, заготовленного без расходов от казны. Капитан, изобретший новый способ засолки капусты, приобретал почетную известность в дивизии, командир полка, у которого кашу варили пятнадцатью различными способами, аттестовывался «выдающимся». Все помыслы и устремления были направлены на нестроевую часть.

23). В 1720—1750-е гг. среди офицеров насчитывалось 83 % потомственных дворян по происхождению, в 1844 г. — 74, в 1864 г. — 56, в 1874 г. — 52, в 1897 г. — 51, в 1912 г. — 37%. Среди рядового состава на долю выходцев из привилегированных слоев вплоть до введения всесословной воинской повинности приходилось лишь 0,2%, в 1912 г. — 8%. В XVIII в. доля грамотных среди новобранцев составляла 0,3—1,2%, в 1810-е гг.— 4, в 1850-е гг. — 12, в 1867—1868 гг. — 9, в 1904—1913 гг. — 63%.

24). В одном и том же округе система обучения менялась с каждым новым командующим. Если этот последний был артиллерист, то интересовался лишь своими бригадами, предоставляя пехотным и кавалерийским начальникам обучать войска как то им заблагорассудится. Назначали сапера — и начиналось увлечение «гробокопательством»: сооружение полевых укреплений, самоокапывание без конца при полном пренебрежении ко всему остальному на свете. Сапера сменял малиновый кант — «фортификация» немедленно же упразднялась, и все обучение сводилось к выбиванию «сверхотличного» процента попаданий на стрельбищах. Наконец появлялся представитель драгомировской школы, провозглашал, что «пуля дура, штык молодец!». И стройно идущие под барабан густые цепи начинали одерживать блистательные и сокрушительные победы над обозначенным противником.

Оригинал статьи - https://boosty.to/bazil.topol/posts/d4d4380b-53be-4d94-93cd-8abef893764f?share=post_link

Бусти Ватоадмина - https://boosty.to/bazil.topol