Архетип

  —  Прости меня, Господи, ибо я согрешил, — голос Брута, ровный и тихий, размеренно повторял одну и ту же фразу через равные промежутки времени. Размеренным и ровным, только слишком глубоким и частым, было дыхание. Такими же размеренными были удары, методично, друг за другом, ложившиеся на спину. Рука затекла от монотонных движений, губы немели, но он продолжал, осторожно втягивая воздух сквозь сжатые зубы и медленно выдыхая, сложив губы трубочкой.

—  Прости меня, Господи, ибо я согрешил, — Брут снова от души ударил себя по спине, поморщился от жгучего ощущения и едва заметно улыбнулся. Этот ритуал успокаивал. Этот ритуал дарил смысл. С тех пор, как Икар начертил первую схему работы своих знаменитых крыльев, в жизни, наконец, стало достаточно смысла.

С ранней юности Брут, потакая странной слабости и болезненному, тёмному любопытству, всеми правдами и неправдами добивался доступа в особую секцию библиотеки – к древним, страшным, полузапрещённым книгам, которые давали надежду, что всё, происходящее в этом пугающе хаотичном мире подчинено некоему великому замыслу. Кто бы мог подумать, что носитель великого замысла всё это время был у него перед глазами? Сверкая улыбкой, стремительно носился по лаборатории, словно ему и не нужны были крылья для полёта, заливался заразительным мягким смехом и говорил – без конца говорил о счастье. О том, которое он обязательно подарит всем людям, как только откроет, что же нужно им, таким непоследовательным, нелогичным и странным людям. Честное слово, Бруту стоило догадаться раньше!

***

— Прости меня, Господи, ибо я согрешил.

Теперь, зная роль Икара в этой истории, Брут не мог не задуматься о собственной судьбе. Кем ему предстоит стать? Нет, не так, кем он был с самого начала?

Ученик. Они все были сверстниками, «птенцы гнезда Икара», как однажды назвала их щедрая на метафоры Деметра, но все они учились у Икара, первого в каждом деле, за которое ему приходилось браться. Это было правильно. Был ли Брут тем, которого называли первым?

— Брут, ты же можешь уговорить кого угодно! – в голосе звенело искреннее восхищение, и Брут преисполнился надежды. Это действительно так. Мелкая доверчивая рыбёшка, какой были их приютские воспитатели, хитрые и зубастые щуки большой науки и большого бизнеса – что в Полисе одно и то же – все они покорно плывут в расставленные им сети, подчиняются его приказам и служат его нуждам. То есть, конечно, нуждам Икара.

Сколько раз доводилось Бруту обводить пальцем изящный силуэт рыбы на корешке одной из своих старых книг. Слова «ловец человеков» звучали пугающе и соблазнительно, было в них что-то тёмное, властное, стихийное.

— Я поймаю для тебя самую большую акулу в этой банке, — сказал тогда Брут, и Икар чуть не пополам согнулся от смеха, видимо, представив Тесея в облике огромной зубастой рыбины.

И Брут сдержал слово.

***

— Прости меня, Господи, ибо я согрешил.

Может быть, ему суждено было стать тем, кто продолжит дело Икара, понесёт его дальше, за пределы золотого города? Брут был полон сомнений и скрытого протеста. Твёрдый, как камень, хранитель ключей не нравился ему, прежде всего, за тройное отречение от любимого учителя. Никогда, ни при каких обстоятельствах, Брут не представлял себя предателем.

Однако обстоятельства эти, как всегда, складывались непредсказуемым, запутанным узором – и вот он уже сбивчиво объяснял Икару, что крылья, способные подниматься всего на два метра над землёй, это прекрасный компромисс, и они никогда не добились бы успеха с первоначальным проектом. Икар слегка хмурился, но кивал, и Брут, не прикасаясь к себе, чувствовал, как сами собой набухают слегка зажившие рубцы на спине.

Это был первый раз, когда он отрёкся от идеи абсолютного счастья.

***

— Прости меня, Господи, ибо я согрешил.

Может быть он – последний? Брут нервно мерил шагами светлую, современную комнату, столь не вязавшуюся с древними книгами и тяжёлой кожаной плетью, чёрными росчерками лежавшими на прозрачном, матового стекла, столе.

В городе творился хаос. Икар упивался хаосом, словно глаз бури, в центре событий, наконец, полностью захваченный своей судьбой и захватывающий в водоворот событий весь их маленький город. Весь их маленький мир.

Последний не верил. Последний преследовал – также, как он, Брут, преследовал ворвавшихся в Полис изгоев, носителей тех же идей, что и Икар, но неправильных, недостойных. Он ловил – и был пойман сам, ослеплён и повержен, чтобы в дальнейшем стать самым фанатичным, самым верным сторонником.

Но ведь Брут был на стороне Икара с самого начала.

От тела, прижавшегося к стеклу, на идеальной поверхности остался кровавый след.

***

— Прости меня, Господи, ибо я согрешил.

 — Я бы поверил… Я бы сразу поверил, ты же знаешь, – Брут метался, как в лихорадке, простыня горячо оплетала мокрое тело, раны на спине словно посыпало солью.

— Но всё равно… Вложил бы, – растрескавшиеся губы расплывались в дурной, больной улыбке, и он представлял, как его тонкие белые пальцы погружаются в глубокие, пульсирующие алые раны. – Просто… Чтобы почувствовать.

Они не понимали. Никто не понимал. Горожане, чуть успокоившись, возвращались к обычной жизни. Что им до счастья, до великого предназначения, до неба? Даже Муза не понимала.

— Она хочет тебя себе, – бормотал Брут. – Только себе. Не понимает, что ты принадлежишь… – «мне», – подумал он, и тут же ожесточённо ударил себя по лицу, уже не боясь, что следы вызовут вопросы. – Всем. Ты принадлежишь всем.

***

— Прости меня, Господи, ибо я согрешил.

Всё оказалось даже слишком просто. Ответ лежал на поверхности, но Брут отказывался признавать его всё это время.

Свой первый полёт Брут помнил очень хорошо – никогда прежде он так не боялся. Крылья, прекрасное, совершенное творение гениального разума, светлые, лёгкие… Бруту было страшно даже прикоснуться к ним, словно это было кощунство. Но крылья подняли его, приняли, как принимали всех, кому хватало храбрости их надеть. Тем страшнее было сделать то, что он делал сейчас. Кощунственно. Недопустимо. Но правильно, как же чудовищно правильно!

— За что ты так со мной? –  тихо, не рассчитывая на ответ, спросил Брут у пустой комнаты, низко склонившись над белоснежными крыльями. —Почему это должен быть я?

Наверное, это было глупо. Может быть, даже неблагодарно. Судьба оказывала ему великую честь – стать тем, кто сделает для Икара самое главное. Поможет осуществить его мечту. Изменит мир. Но всё-таки, почему он?

— Ты же знаешь, что я люблю тебя? – сказал Брут, надевая Икару заминированные крылья. На площади были люди – мало, преступно мало ленивых, не ведающих, что творят, людей. Икар заслуживал большего – и Брут знал, как этого добиться. Он наловит много рыбы, он без страха пройдёт по воде и откроет ворота доставшимися ему ключами, он слепец, который прозрел, он скептик, получивший доказательства. Он…

Икар с улыбкой кивнул, глядя мягко и благосклонно. Он всё понимал. Не мог не понимать.

— Твоя мечта – моя мечта. Лети. И принеси людям свободу.

***

— Прости меня, Господи, ибо я согрешил.

Брут, поднявшись на крыльях высоко в открытое небо, осматривал город. Его поступок принёс свои плоды. Мечта Икара была исполнена. После взрыва народ взбунтовался, сбросил браслеты, не выдержавшие эмоционального потрясения, и легко одолел Правителя и немногих его сторонников. Зверская казнь гениального, желавшего всем только добра юноши была именно тем стимулом, который изменил Полис навсегда. Здесь больше никогда не построят тоталитаризма. Здесь навеки воцарится любовь к созидательному труду, к науке, к музыке и поэзии. Здесь, наконец, наступит рай на земле.

— Ты этого хотел, правда? – спросил Брут у молчавшего неба. — Я сделал то, что нужно?

Небо не ответило. Брут ещё раз проверил узел, и тоскливо посмотрел на далёкое, недосягаемое, золотое солнце. Ему не суждено взвиться в неведомую даль. Его последний полёт будет коротким. Не обращая внимания на выступившие на глазах слёзы, Брут расстегнул крепления. Верёвка под его весом стремительно скользнула вниз и натянулась.