Апология

Однажды утром, отперев дверь подвального книжного магазинчика, в котором я тогда работала, я увидела на полу море. Оно медленно и неумолимо приближалось к кассе. Быстро включив свет, я прошла по лужам в дальний зал, где располагалось кафе и стеллажи с художественной литературой. Море капало с потолка и пожирало книги. Оно не затронуло только то, что стояло ближе к входу — психоанализ, религию, сказки. Кажется, вскоре после того случая я уволилась.

Еще до пришествия моря я начала что-то предчувствовать. Приходил тайный покупатель. Он сообщил хозяйке магазина, что я совсем не разговариваю с посетителями. «Неправда», — хотелось возразить мне. «Я разговариваю с теми, кому есть, что сказать». Недавно я перебила поэта, декламировавшего стихи своей спутнице у нас в кафе. «Ваш капучино», — сказала я. Дело в том, что я тоже поэт, и до его прихода читала Мандельштама — что-то про хвойное мясо. Ради капучино мне пришлось прерваться.

Хотя были у меня и любимые посетители — например, девушка, никогда ничего не покупавшая и только со смущенным видом просившая пароль от вайфая. Однажды она все-таки проявила интерес к книгам. «У вас есть что-нибудь про черную магию?» — с таким же смущенным видом спросила она. «Может быть, Алистер Кроули?» Алистера Кроули не было, попытка заинтересовать ее научно-популярными трудами по истории религии провалилась. Больше она не заходила.

Однажды в магазине проходил кинопоказ какого-то черно-белого фильма. Посмотреть кино пришел мой поклонник и еще пара человек. Поклонник потоптался у кассы, где сидела я, отказался покупать пирожки и сказал, что у нас в магазине воняет канализацией. Фильм начался. Иногда я заходила в зал, чтобы посмотреть на затылки зрителей и проверить, хорошо ли работает проектор. Поклонник ушел, не попрощавшись. В следующий раз я увидела его уже с новой девушкой.

Когда я продавала книги в подвале, я была веганом — питалась хлебом и овощами. У меня было мало друзей и все мои мысли занимал парень, вряд ли помнивший о моем существовании. Я мечтала, что стану известной политической активисткой и он услышит в новостях мое имя. Или напишу книгу — о борьбе за справедливость, о страдании во имя блага — и он не прочитает ее, но хотя бы полистает в каком-нибудь левацком книжном магазинчике. Не помню, сколько мне было лет тогда — 20, 22? 

Я ездила в Берлин на родительские деньги и жила там рядом с улицей Карла Маркса, в районе Нойкельн. Потом возвращалась в Москву и сидела в подвале, пересматривая фотографии в телефоне. Да, я писала стихи — про берлинские ночи, про парней, которые про меня не думают, про умирающую дружбу. Когда я уволилась из книжного магазинчика, я почувствовала облегчение — как будто море смыло весь предыдущий период моей жизни. Но кроме того я чувствовала страх — предчувствие чего-то нового. Настоящего.

P. S. Наверное, этим текстом я хотела выразить простую идею — не все мы созданы, чтобы работать в сфере обслуживания. Кому-то там просто нет места. Мне не хотелось писать о моей зарплате или о том, как во время обеда приходилось сидеть, скрючившись, в кладовке. Я пыталась найти в работе позитивные стороны — в основном они заключались в редкой возможности ежедневного самокопания, с которой я еще больше смирилась на своей следующей должности, став музейным смотрителем. Наблюдая за посетителями выставок, я тоже пыталась сочинять стихи, но выходило уже — нет, не хуже, просто совсем по-другому. Потом был долгий период молчания, когда мне казалось, что я ничего не могу сказать, да и слушать никто не стал бы. А сейчас, я, кажется, научилась ценить даже самый горький опыт — за проблески света. За то, что скрывается под корешками на пыльных стеллажах. За любителей кофе и черной магии, с которыми я больше нигде бы не пересеклась.