Апофения

На донышке целованных смертью омутов — целая вселенная, россыпь звёзд-искр, даже если другим неизвестным силуэтам покажется, что эта бездна зрачков — забитое в угол животное, в котором нет ничего. А Ацуши видит, Ацуши знает, и подушечками пальцев может дотронуться, хоть в ответ услышит ядовитость шипения.

Только сейчас не время, остаётся лишь пальцами проглаживать разбросанные локоны, ощущать медленно стекающие на штаны капли влаги : они впитываются и добираются до кожи под. Знать, как ногти бледных пальцев царапают кожу и какими приливами волн проходит по спине дрожь в моментах рыданий. Рюноскэ проводит кончиком носа у коленей, вытирая солоноватые слезы, дёргается, не давая даже прикоснуться к себе ненароком.

Третий день, и Ацуши сойдёт с ума.

В этих белых, безликих стенах и коридорах, доведённая и избитая, покоится его черноволосая смерть.

Смерть, что когда-то попытала удачу умереть за жизнь.

То отпечаталось на теле ярким клеймом — длинная полоска ведущая по горлу, оголеная сейчас под чужими глазами, как ни прячь и не плачь под ними.

— Ты поспал всего пять минут... — Ацуши обречённо шепчет, и белые ресницы смыкаются вселенской усталостью — Давай глаза закрывай обратно и хотя бы делай вид.

Кончиками пальцев у корней волос придавливает голову обратно, будто безумство пытается рукой удержать. Только Рюноскэ — не одомашненный кот, зубы режутся кусаться. Зудят без привкуса крови на языке. У Ацуши кругами заходится сознание в непонятную кашу из мыслей и чувств, зудящих где-то под рёбрами. Они идут выше, по венам, заставляют пальцы трястись и всё равно сквозь страх тянуться лаской. Акутагава мечется на другой край больничной койки, обхватывает себя руками в последней надежде.

И Ацуши уже не думает, что с этим нужно что-то делать.

Просто... Быть, смириться, расплыться по простыне безобразной кляксой, тереться щекой и потеряться.

Он, кажется, позабыл даже, как ходить, лишь скалиться всем остаётся. То смотрится порой не сколько угрозой, сколько нелепостью в неуклюжих движениях. Ацуши аккуратно массирует себе переносицу, проводит надавливающими движениями по щекам. Словно то помогло бы выглядеть бодрее, стереть с себя слой ощутимой, липкой грязи, она течёт и просачивается с кожи сквозь одежду, пачкает других. Её нет и не найдешь по фотографиям, только ощущением поймать ниточку запаха гнили — настолько он себя

ненавидит

....

???

Акутагава срывается на больший плач. Сам не свой, кроет за ладонью лицо. И Накадзима не поможет, только поддастся вперёд с мнимой надеждой и замрет в миллиметрах. Как коснуться этих хрупких плеч...

« Любить — значит жизнь измерять в количестве вздохов. »

— Иди отсюда.

Рюноскэ...Он никогда.

« что никогда? »

Никогда нежный, никогда подпускающий к себе, никогда взрослый. Всегда побитый ребёнок в его глазах.

— Что уставился? Я же сказал... — задыхается, слышно, как воздух еле еле проходит чрез приоткрытый рот в лёгкие. — ...убирайся. Мне ни твоя, ничья помощь не нужна.

Голос чуть надрывается на режущий слух хрип. И Ацуши аккуратно, почти еле заметными движениями, поворачивается спиной к “хищнику„ , не боясь спугнуть наготой собственной, попыткой близости. Он готов в этой минуте кануть в лету, раствориться песком сквозь пальцы, если то будет нужно.

— Сон. Всё это — просто сон. — шепчет дикостью, хихичет себе под нос в истерической манере, когда замирает, обхватив себя и пальцами царапая спину. До крови, так, что бы боль отрезвляла, а сквозь тонкую ткань больничной футболки просочились рубиновые капли. Что бы собственное тело извести. Извести до самого донышка сознания. Куда ещё никто, кроме него, не лез. Не пытался просунуть ладонь и откопать там откровения. Они у него, и никто никогда и мимолётной жалостью их не выскребет. Не выскулит разрешения быть рядом.

Или он просто себя утешает, когда бастионы самообладания давно перешли врагу?

...

???

— Вот-вот и я... Не знаю. Сколько мне осталось? — едва слышные звуки и руки ослабевают, уже побледневшие от напряжения и измазанные в лёгком слое собственной крови.

— До обеда всего двадцать минут, до отбоя — чуть больше семи часов. Ты спал? — буднично, так же тихо, боясь, Ацуши шепчет, раскидывает безвольно руки, лёжа на спине. Ему уже... Нет. Симфония из разовой боли : от давно заживших шрамов, но те, как новые, зудят, расходятся грубым воспоминанием по телу о том, что было ; от новых синяков, они как галактики разбросаны синеватыми точками. Противные по цвету и по происхождению. Грязные.

А он?

А он не грязный. Красивый. Паутинка из смоленых волос, плывущая вверх при ухмылке родинка под глазом, длинные пальцы... Хрустальный, выточенный из самого хрупкого стекольного осколка. Сохранил ранящие уголки, о которые даже при самом нежном касании подушечками пальцев можно порезаться.

— Что?....Нет.

— Не спал?

— Хватит. — плюётся ядом, желчью иль ртутью, просачивает смертельный яд из горящих лёгких в гортань, на кончик языка, в слова. А Ацуши не страшно обжечься, готов раствориться до последней крупинке в них, и, умирая, играться с хищником как с котёнком, слушать чужое скабрезничество.

— Что? Мне уйти?

— Прекрати! Ты издеваешься, да? Делаешь вид, что не понимаешь, о чем я?

« Запись за 13.02.20** , три утра

Едва пер𝜚ступил порог дома, знаете, сколько разгр✘(е)бать оказывается предстоит после Фёдора. Честно, н𝜚 думаю, что мы управимся в одиночку, пока нас по пальцам сосчитать — я, Куникида сан, Йосано, Дазай, да Чуя сан｡ Меня послали, вот честно не знаю зачем, к Рюноскэ в больницу. Ещё и Дазай увязался, 正直に言うと、私は気分が悪いです。 при виде них ( их??? Как... ) двоих вместе... Дазай сан как изд𝜚вается...彼を抱きしめた。Не думаю, что когда-то ещё вид𝜚л, что бы Акутагава так...что бы настолько... »

....

— Почему ты думаешь, что это сон? — тут нет издевательства, тонкого намёка о чужой глупости слов. Он разворачивается к нему лицом, смотрит цветками-глазами с янтарным отливом в душу, изголяет одним взглядом. Не с животной похотью, не с желанием обладать телом. С желанием обладать душой.

— Почему я должен думать, что это не сон? — словно мольба о том, что бы его остановили, переубедили, но слишком уж звенит в этих словах стальной стержень. — Разве ты бы пришёл? Разве Дазай сан бы... Шесть месяцев прошли, не боишься?

Ацуши склоняет голову набок в недоумении и вот ещё чуть-чуть словно поддастся одернуть скребущие кожу, до покрасневших разводов на бледном теле, руки.

— Не боишься... Что я кинусь?

« Запись за 15.02.20**, семь вечера

Ничего примечательно, разве что опять послали к Рюноск✘(э) ... Он назвал меня неблагодарным за мои слова и недостаточную благодарность за его поступок. あなたの人生で私を守ることに疑問はありませんでした。

彼は二日目連続で泣いています。Пов𝜚рь, умирать было бы намного веселее, чем смотреть на то, как т𝜚бе отрубают голову。И потому я злюсь. »

И Ацуши хочется приблизиться, что б притереться к коже, носом упасть во впадину меж ключиц. Что бы в груди слышать бьющееся сердце —

...ведь оно всё ещё у него есть.

Сжавшееся, почти растворенное в погоне за возможностью просто дышать.

Просто.

Ды Ша Ть

— Нет. Тебя обнимали когда-то?

— Тигр, — Акутагава сейчас — комок нервов, когда потрясывает от мокрых дорожек. Скатываются по щекам вниз, разбиваются на тысячи прозрачных осколков и пропитывают собою одеяло. И видно, как в мёртвых глазах, на самых донышках, на мгновение полег свет. — к чему это сейчас?

— Меня вот, знаешь, не-а. Нам так любили твердить, что... Ну о какой нежности может идти речь, когда знаешь, что тебя даже не схоронят как следует? — невольный смешок слетает с приоткрытых в лёгкой улыбке губ. Такой глупой. — Тебе ведь тоже?

— ... — он терпеливо выдыхает, пытается собрать из пыли хоть кусочки себя, их легче позже склеить. Только Ацуши не даёт, дробит дальше, превращает уже даже не в пыль — атомно малые частицы, разлетающиеся по скоро мартовскому ветру. —...нет, я думаю? Оборотень, тебе как вообще. Такое! В голову лезет....

....

— Возможно в раннем детстве? Меня никогда, а я.... Гин, вроде как? Один раз, если не ошибаюсь. Пытался её защитить от собак и закрыл собою.

....

« это ведь можно посчитать за объятья? »

....

« можно. »

Они почти касаются кончиками носов друг друга, настолько близко ощущается чужое дыхание на чувствительной коже, оно опаляет почти горячим потоком. Так, что от близости, под не уложенными космами, плавятся в цвет ярче мертвецко-бледной кожи уши. Цветут, казалось бы, засохшие от засухи, — бесконечно запертых чувств внутри, они увядают как ранние весенние цветочки — бутоны.

Ацуши пытается спрятать взор стеснения в изгибе его плеч, пока руками — обхватить торс. Акутагава — весь из шипов, даже здесь, измученный до... Что обнять кажется равносильным собственному решению обложиться кактусами.

— Это будет твоей ошибкой, ладно?

Он согласен.

И всё же жмётся. Ластиться. Трётся о возможность мгновения такого счастья. Готов шершавым языком вылизать крохотные язвочки и рубиновые бусины крови. Сцепить за спиною ладони в замочек и намертво прикрепиться. Со своей болью. Со своей смертью. Или уже, скорее, жизнью?

« это будет твоей ошибкой, ладно? »

Услышал ли он в этом позволение, согласие, которое сжечь искрой маленькой, между прочим, можно? Потому ль спешит и не боится обжечься?

— Хи-хи-хи... Теперь мы оба обнимались.

Отпускать не хочется. Хоть он знает — одна секунда и будет сгрызен насмерть, разлетится ошметками плоти. Возможно, только в фантазиях Рюноскэ, возможно ослабевшие ленты способности ещё могут собрать волю носителя, откопать там сил, что бы растерзать его окончательно. За дерзость, за не позволительную близость, за то, что такой живой.

Идёт дальше, ведёт дыханием дорожку к новому рубцу на гортани. В нём скопилась если не вся буря чувств, так ураган, доказательства — он ещё тоже способен чувствовать. И для Ацуши это — высшая награда. И за это хочется в нежности касаться шрама, обводить губами миллиметр за миллиметром. Пока ещё звучит в воздухе невысказанное « можно ».

Вот бы уметь останавливать время...

Рюноскэ спиной на простыне и Ацуши преклоняется к его лицу, вниз, так, что отросшая прядь щекочет линию челюсти. Застывает так на секунду, иль больше — кто подскажет, если они оба потеряли счёт времени? Боится. Боится притронуться, разбить то, что есть.

Оставляет влажный след от поцелуя на губах напротив.

Скромный отпечаток неумелости. Он ни к чему не обязывает, растворяется в памяти минутной слабостью пред звёздной бездной глаз. Такой, какую сдуть легко, но Рюноскэ... Чувствует, как впитывается, как остаётся трепетным ощущением. Пробует ещё.

Столь неумелое касание, почти что детское.

Куда бы деть руки...

И на последок, пока шипами не обросла нежная кожа, в вечное воспоминание и напоминание, прикасается к щеке.

Кажется, он не тот, кому хотелось бы отдать себя впервые...

Но видя, как в чёрной глади глаз рушатся крепости, он готов поклясться, что жил ради него.

— Пожалуйста... Поспи ещё хоть минуту...

Лишь сделать вид пытается обычного разговора, сгоняя ладонью с щёк проклятый румянец.

— ....и ты не умрёшь, если сейчас дашь к себе притронуться. Хотя бы мне, хотя бы врачам.

— Мгм... Тиг-

—« Ацуши. »

— Слишком много для одного дня, не жадничай.