Апельсины и коридоры

Тишина Кокона порой поражала его: длинные коридоры и пустые комнаты оглушали, и его шаги казались неприлично громкими по ночам. Анадей крался босиком к каюте капитана, заглядывая за каждый поворот, но раз за разом его встречала лишь сумеречная темнота и отраженный свет его крохотного, тусклого фонаря. Прижав руку к груди, он прятал за пазухой три апельсина. Романтический порыв юной души — стащить из-под носа кока что-нибудь, чтобы принести любимому, словно ты обошел половину вселенной, — заставлял его смущенно улыбаться и закусывать щеку, и Анадей продолжал задерживать дыхание каждый раз, как слышал малейший шорох, и вжимать фонарик в складки одежды, лишь бы свет не мерцал и не привлекал ничьего внимания.

В полупустом спящем корабле, запрятанном и затушенном, чтобы не нашли, главной угроз был Альбатор — маленький цербер, без устали бродящий по коридорам днем и ночью, следящий за порядком и чувствующий ложь, как будто вместо глаз у него считывающая машинка, анализирующая все вокруг него на предмет подвоха. С первого дня он косился на Анадея, словно тот обернется предателем и шпионом и выдаст их на первой же границе, и даже закатил истерику, когда Диана всучила ему ключ ко всех их финансам, нацепила на шею маячок с видеосвязью и отправила на поиски одежды в место, где их всех так любезно запретили локальным актом.

Не сказать, что неприязнь не была взаимной. Анадей тоже, правда, с чуть более нейтральным выражением лица, обходил мальчишку стороной, стараясь с ним не пересекаться и не заговаривать. Тот вел себя так, будто Анадей назло ему был похищен с родной планеты и завербован по чистой случайности, все из-за попытки Ром и Дианы взять заложника. Заложник оказался служителем закона, тут было не поспорить. Но он же не нарочно оказался не в том месте не в то время. В конце концов, на Коконе Анадей был не первый день, и завоевал доверие. (почти) всех, кто населял его бессчетные кабины и длинные темные коридоры.

Всех, кроме Альбатора.

— Что ты прячешь? — Раздался четкий шепот из-за поворота, и детский голос пробежался дрожью по спине Анадея. Он вздрогнул и тут же выключил фонарик с тихим щелчком. запоздало понимая, что смысла делать это не было никакого. Сглотнув, он обернулся на мальчишку, принимая самый невинный вид, на кой был способен. В темноте коридора, нарушаемой лишь едва различимым красноватым свечением над дверью грузового отсека, Альбатор казался по-особенному жутким. Неровно стриженные светлые волосы были взъерошены и переливались, когда тот наклонил голову, окидывая Анадея таким взглядом, что тому захотелось отшагнуть на всякий случай.

— Ничего особенного.

Он не соврал, просто сказал не всю правду, и ничего злого в этом не было. Ему лишь бы отвязать от себя надоедливого ребенка с неизвестной должностью и до странного большим авторитетом и шустро уйти в сторону каюты капитана. Если он поторопится, он застанет Эзана еще не спящим, и тогда они смогут заняться чем-нибудь поинтереснее. Главное заставить Альбатора уйти в другую сторону и оставить его в покое.

Тот, конечно, соглашаться с Анадеем не спешил, и просто подошел ближе, дергая за полы чужого кителя и поднимая хмурый взгляд на него. Рука Анадея подозрительно прижималась к торсу, явно скрывая что-то, о чем Альбатору уж точно хотелось знать.

— Верни туда, где взял, — скомандовал он, отпуская плотную ткань и хмуро буравя его взглядом. Красный свет за его спиной моргнул, перед тем как погаснуть, погрузив их в кромешную тьму. Анадей прислушался: ни шороха; даже жужжание вяло работающих генераторов не доносилось до них двоих. Однако Анадей был готов поклясться, что мальчишка никуда не делся, и теперь буравил его взглядом, прекрасно различая его очертания привыкшими к темноте глазами. Хотелось бы продолжить стоять, чтобы обыграть его в силе воли, да вот только время шло, и даже вечно беспокойный капитан уже наверняка собирался в постель. Нетерпеливый, Анадей мелко постучал босым носком по холодному полу, а затем сдался и решился на мольбы.

— Если я скажу, что это не мне, Вы мне поверите? — Склонив голову на бок, Анадей вгляделся в темноту перед собой, едва различая в ней чужие очертания. Альбатор не двигался, продолжал стоять, дыша так тихо, что в пору было бы засомневаться, что он вообще жив.

— Нет, — отрезал мальчик.

— Пожалуйста! Это капитану. — Шепот Анадея зазвучал так непривычно мягко, чуть восторженно, что Альбатор наверняка скривился. Они замерли в тишине, и Анадей мог почти слышать, как в груди колотилось сердце, полное надежды, и с каким грохотом оно разбилось, когда Альбатор закачал головой и протянул свою маленькую руку.

— Отдай. — Он сжал-разжал ладонь и ожидающе окинул Анадея взглядом, а затем, скептически осмотрев всего три несчастных апельсина, перехватил их поудобнее, перед тем как обойти Анадея кругом, скрываясь в темноте в сторону кухни, — Тебя разве не учили, что брать без спроса нельзя?

Когда Альбатор скрылся в темном коридоре, Анадей снова щелкнул своим фонариком и скривился, глядя тому вслед. Белый свет упал на холодные стены и заставил сощуриться привыкшие к тусклому красному свечению глаза, и Анадей пошел дальше, уже не скрываясь и не прячась, шлепая босыми ногами по полу и дергаясь от звонкого звука своих же шагов, раздающихся эхом.

Подумать только, однажды его дорогой Эзан был совсем таким же: маленьким занудой без крошки сочувствия. Бродил по некогда шумным закоулкам громадного Кокона и глазел на его обитателей, на пару с Альбатором заставляя их подчиняться нелепым правилам, которые несомненно выдумал прошлый капитан. Был таким же, Анадею по ребра, и постоянно хмурился, нетерпеливо постукивая ногой и читая детским голосом совсем недетские нотации.

А теперь Эзан был совсем другой, и никто бы не угадал в его чертах серьезность и пылкость Альбатора, сменившуюся с возрастом на апатичное расстройство, украшающее его лицо извечно поднятыми бровями и расслабленными глазами, смотрящими почти что в никуда. От Альбатора ни в одном из членов экипажа не осталось ни капли, и Анадей завороженно наблюдал, как с каждым годом в их взглядах все больше и больше затухала искра и переставала плескаться жадность до возмездия и оседала безграничная грусть и необъятное безразличие.

И в такой печальной картине красивым были лишь улыбки, либо же хмурость, либо же нежная-нежная забота, которую Анадей умудрялся выуживать из капитана по кусочку, раз за разом заражая его новыми причинами искать в мире что-то еще, желать видеть что-то кроме своей небольшой каюты.

Анадей для того и стащил те неладные три апельсина, чтобы постучаться в каюту Эзана как ухажер-разбойник и вытащить из него забавное фырканье. Простые радости, маленькие приключения — все оттого, что капитан прекрасно улыбается, и Анадею самому хочется принести тому хоть звезду, лишь бы тот снова посмеялся или беззлобно отчитал за несоблюдение команд его маленькой копии.

Еще один однотипный коридор встретил его еще более мрачным видом: едва заметный свет у двери, означающий, что в каюте кто-то уже был, и щелчок фонарика лишь больше Анадея расстроил. Он подошел к двери и негромко постучал, подождав, когда она сдвинется вперед гидравликой и пропустит в темноту снаружи мягкий-мягкий свет. В желтой узкой полоске света не показалось ничего лишнего, но Анадей заглядывать внутрь не спешил, сцепил ладонь за спиной и встал по стойке смирно.

— Анадей? — Раздался тихий вопрос изнутри, — Это ты?

— Хотел пожелать вам хорошего сна, капитан, — кивнул он в пустоту и развернулся, отправляясь в сторону кают младшего экипажа. Однако вскоре шуршание дверных замков раздалось вновь, и желтый свет залил коридор почти полностью, и Анадей остановился посреди шага, зависнув с ногой, приподнятой в воздухе. Повернув голову, он заметил расплывчатую фигуру капитана, вышедшего из-за двери.

— Не хочешь зайти?

Не посомневавшись ни секунды, Анадей развернулся и очень радостно зашагал назад. Не настолько уж и был испорчен вечер.