Антитропы. День 6

Рука ложится ему на плечо, не встречая сопротивления. Сатору вздрагивает. Он не привык, чтобы кто-то свободно его трогал. Точнее, он от этого давно отвык. Никого другого Бесконечность не воспринимала его частью, никому не позволила бы подойти так близко. До сих пор. Сейчас - после объявления войны. Сейчас, когда они уже точно враги, а не просто по нелепой случайности не союзники. Вопреки всему всё его существо доверяет Сугуру. 

Сатору оборачивается. 

Он не рассмотрел, не насмотрелся. У него были жалкие минуты, а чтобы утолить его жажду не хватит и вечности. 

У них увеличилась разница в росте, но Сатору не чувствует себя выше и больше. Присутствие Сугуру теперь мощнее, тяжелее, это уже не та тихая сила, что была раньше. Красота Сугуру - обжигающая, а взгляд - прямой, больше не скрывающий за ужимками, чего он хочет, чего они оба хотят, ради чего здесь встретились.  

Поцелуй жадный и поспешный, Сатору пытается вести, но уже очень Сугуру естественно перехватывает инициативу, темп становится размеренным, а касания губ знакомыми, привычными, как будто не было десяти лет порознь, как будто они только вчера последний раз целовались в пустом классе, не боясь, что их обнаружат. Теперь ставки, пожалуй, выше. 

Они договорились молчать, но губы Сугуру каждым прикосновением говорят больше, чем могли бы, используй он голос. 

Сугуру распутывает повязку, не отрываясь от его губ, ловкие руки порхают, словно колдуют над головой Сатору страшную, тёмную магию. И он в её власти окончательно и бесповоротно. 

Раздеваясь быстро, стягивая с себя опротивевшую форму, символ их разлуки, Сатору вынужден прекратить. Сугуру останавливает его руки и снимает одежду с него сам, медленно и неторопливо, касаясь с заботой, оставляющей на коже ожоги. К чему это? Почему так? 

Сатору подготовился, не хотел тратить время ещё на это, чтобы сразу почувствовать Сугуру, чтобы тот вошёл в него резко и больно с непривычки, чтобы ощутить как можно больше. Но и с этим не складывается. Сугуру укладывает его животом на подушки и раскрывает, чтобы расслабить напряжённые мышцы языком. 

Это пытка. Ноги Сатору трясутся так сильно, что колени разъезжаются. Удивительно, как его тело, не восприимчивое к тяжелейшим тренировкам и страшным перегрузкам, легко сдаётся перед наслаждением. Сдаётся и превращается в бесполезный кусок мяса, с которым можно делать что угодно. Он так хочет, чтобы с ним сделали всё, что это дурацкое тело способно вытерпеть. 

Покончив с этими мучениями, Сугуру переворачивает его на бок и поднимает согнутую в колене ногу, целует в загривок, пристраивается ко входу и невыносимо медленно проталкивает хорошо смазанную головку. 

Сугуру целует его в ухо и шепчет успокаивающе, давая привыкнуть. И это, конечно же, абсолютно слишком. Сатору отдал бы что угодно, чтобы вернуться во времени и встретиться с Сугуру раньше. Он не помнил, он забыл, как это было хорошо, как это было правильно, словно единственно верное решение всех проблем. 

Сатору подставляет шею, представляя, что зубы сейчас оставят на ней клеймо, но Сугуру касается кожи губами невесомо, едва ощутимо, как будто его губы - первый упавший по весне лепесток. 

Двигаясь в нём с мучительными паузами, задевая простату и тут же отстраняясь, Сугуру не оставляет его тело в покое: гладит, массирует, ласкает. Это так похоже на поклонение, но разве у Сугуру обычно не другая роль?

Сатору не видит его глаз и думает, что это к лучшему, потому что если бы и во взгляде он поймал эту страшную, невытравленную с годами нежность, он бы не смог. Он бы остановил планету своими руками. 

Как не утонуть в любви к тому, кого должен ненавидеть? 

Сатору не знает - он тонет неизбежно, даже не пытаясь найти путь к спасению, даже не бултыхаясь в воде, что скрывает его по макушку. 

А Сугуру добавляет: трогает осторожно, как самую дорогую и хрупкую драгоценность, двигается плавно, целует мягко. 

Сатору хочет не этого. 

Сатору не может сказать, но он почти готов нарушить данное обещание. Сатору хочет, чтобы Сугуру впился в него руками, губами и зубами, чтобы трахал яростно, чтобы оставлял следы, которые на бледной коже не сойдут неделями, если не залечивать их обратной техникой. Чтобы пустил кровь - разорвал, разодрал, разгрыз. Чтобы так, как никогда между ними не было. Чтобы почувствовать больше, чтобы запомнить навсегда, чтобы не осталось ни клеточки, в которой он бы не почувствовал, как Сугуру его хочет. Чтобы всё тело напоминало, что оно принадлежит одному Сугуру. 

Напоминало, когда всё закончится…  

И Сатору тычется Сугуру в сгиб локтя. Жалко и жалобно. 

Ну же! Сделай со мной что-нибудь! Я же позволяю - что угодно. 

Но Сугуру выбирает больную нежность, словно пытается ею убить, словно это его оружие в их неизбежной войне. И оно работает, потому что сердце Сатору кровоточит и надрывается. 

Это так похоже на их первый раз, но это не первый раз - последний. 

У них впереди нет вечности, им не открыты все дороги. Дорога у них всего одна. Сатору не может не помнить, что руки, которые с ним так заботливы, все в крови, но поверить в это с каждым касанием всё сложнее. 

Сатору берёт эту самую залитую кровью руку в свои ладони и бережно целует. 

Пусть, сегодня он готов притвориться. 

***

Закат истекает всеми оттенками розового и фиолетового, как сердце Сатору истекает кровью. 

Победа сколь правильна, столь и пуста. Сатору оставит чувства радости и триумфа своим ученикам. Они молодцы, в их руках - будущее. 

Он присаживается на корточки. 

Сугуру прекрасен как в день их первой встречи почти тринадцать лет назад. В его улыбке - ни капли яда, в его румянце - неожиданная невинность. Он - воплощённая боль шаманского мира, и Сатору виноват в том, что не спас его. Но об этом уже поздно, зато о любви сказать не поздно никогда. 

Сатору касается его осторожно, мягко, точно так же, как Сугуру касался его вчера. Он понимает, теперь всё понимает. Сугуру хотел, чтобы Сатору запомнил именно это, чтобы после всего - после боли и крови, и вражды, и смерти - остались воспоминания только о бесконечной нежности и безусловной любви. 

Сатору складывает пальцы, и действительно, ничего, кроме этих воспоминаний, не остаётся.