Антитропы. День 10

Сатору не думает. 

Он не думает о том, как будет жить дальше. 

Потому что если он остановится хоть на секунду и задумается, то сойдёт с ума. А знаете ли, мир станет не слишком уютным местом, если в нём будет безумный Годжо Сатору. Не ради этого он боролся, не ради этого пожертвовал… всем. 

Кашель начинается довольно скоро, в конце января. Или в начале февраля. Не так важно. Сатору удивляется, но не обращает внимания. Возможно, от горя его техники работают не так хорошо, и он впервые в жизни банально простудился. Даже забавно. Его мир рухнул, и теперь его решает добить раздражающий, скребущий кашель. Как будто острые когти рвут грудину изнутри. 

Сёко тоже замечает. Смотрит подозрительно, хмурится. Она теперь хмурится ещё чаще, чем раньше. В конце концов, они все трое были друзьями. На неё это тоже повлияло. Не могло не повлиять. 

- Давай-ка я тебя послушаю, что-то ты мне не нравишься. 

- Всё в порядке. Что мне какой-то кашель? 

Действительно, у Сатору больше нет сердца, и он почти научился так жить, разве сможет его сразить обычная простуда. Если он смог пережить то, что пережил, он выдержит что угодно. Видимо, вот теперь он действительно неуязвимый. Теперь он как-то по-особенному в это верит. Ведь разве можно пережить такое? 

Потом, правда, Сатору склоняется над столешницей, мучимый содрогающим всё тело приступом кашля, цепляется пальцами за край и роняет на поверхность первые капли крови. Собственная неуязвимость мгновенно уже не кажется такой непоколебимой. Не похоже всё это на банальную простуду. 

Он смотрит на свою ладонь, поймавшую пару алых капель, и мир вокруг теряет чёткость. Сатору смеётся. Хрипло и надтреснуто. Он что, умирает? Сильнейший шаман умирает от какого-то туберкулёза или чего-то такого же абсурдно человеческого? Вот это насмешка судьбы! С другой стороны, что в его жизни не насмешка судьбы? 

Сёко даже не смотрит на него. 

Уж она-то видела всякое: расчленённые трупы, деформированные тела, последствия самых жутких проклятий. Что там такого может быть? 

- Сатору, это ханахаки. 

Он снова смеётся. 

- Это плохая шутка, Сёко. В нашей дружбе за плохие шутки отвечаю я. 

Сёко берёт со стола рентгеновский снимок и показывает его на свету. Сатору видит своими глазами - стебли, корни. Жизнь, зародившуюся у него в лёгких. Жизнь, зародившуюся благодаря его любви. Безответной. В принципе, логично. Любовь к покойнику не может быть взаимной. 

- Но как это возможно? Разве… Разве не должен быть другой человек… жив?  

- Должен быть, - говорит Сёко. Голос у неё жёсткий, таким обычно говорят “сам виноват”. 

- Что ты хочешь сказать? 

- Я не видела тела, Сатору. 

- Ты мне не веришь? 

Она щёлкнает зажигалкой, огонёк в нетвёрдых руках дрожит и гаснет. После второй попытки она откидывает зажигалку на стол. 

- Уже не знаю… Что ты сделал с телом? 

- Отдал его близким. 

- Идиот! 

Он ничего на это не отвечает, и ярость Сёко сдувается, потому что она никогда не может долго на него злиться. К тому же, злиться на умирающего? Ай-ай-ай, доктор Иэйри. 

- Какие прогнозы? Как долго я ещё смогу радовать этот мир своим присутствием? 

Сёко стучит зажигалкой по столу. 

- Исходя из того, что я знаю про ханакахи, это будет мучительно. Исходя из того, что я знаю про обратную технику, это будет долго… Я прочитаю всё, что смогу найти на эту тему. Мы что-нибудь придумаем. 

Мучительно и долго. Просто превосходно. 

Раз уж Сёко его успокаивает, значит, всё действительно плохо. 

Следующим утром Сатору сгибается на кровати в позе эмбриона, приступ кашля выталкивает его из некрепкого сна, он свешивает голову и хрипит. По лёгким будто скребут наждачкой. Из горла на пол падают склизкие, окровавленные лепестки. Сатору встаёт, поскальзывается и, чуть не упав, торопится в ванную. Над раковиной его скручивает новым приступом. В груди надрывается, горло горит, как от кислоты. Отплевавшись и откашлявшись, он держит в руке лепестки и промывает их трясущимися руками под струей холодной воды. Лепестки мелкие и светло-желтые - османтус. Такие цветы росли в садах усадьбы клана Годжо в его детстве. 

Смотрит на себя в зеркало - губы синюшные, по подбородку размазана кровь, глаза больные. Хах, сильнейший! 

Выбросить лепестки он не решается, ведь это всё, что у него осталось. 

Сатору возвращается в постель и смотрит в потолок. Собственная смертность не укладывается в голове. Он знает, что ему суждено уйти в великой битве. Он не может сгинуть от цветка в лёгких. 

И всё же, как горько и как забавно, что Сугуру убивает его после своей смерти. 

Если только каким-то невероятным образом он не остался жив. 

И идея эта подтачивает здравомыслие Сатору с каждым днём всё сильнее. Что если Сугуру всё же жив и теперь, после того, как Сатору его почти убил, не любит его больше. Оттуда и невзаимная любовь. Всё так логично. 

Так маняще. 

Так больно.

Промытыми наскоро лепестками оказывается завалена вся ванная, Сатору не может их выбросить. Он проводит по ним рукой, как безумный скряга по горе своего золота. Всё, что у него осталось от его огромной любви, когда-то, сложно поверить, счастливой любви. 

Мысль о том, что Сугуру всё ещё существует, ходит по той же земле, занимается своими делами, сводит Сатору с ума. Как не сводила на протяжении десяти лет. Потому что тогда он знал. Он знал, что пусть они не вместе, но Сугуру есть, Сугуру дышит, живёт и кого-то любит. И это помогало жить и заниматься своими делами. 

Он не спит три ночи подряд и не только из-за опустошающего кашля, после чего берёт в руки телефон и набирает номер. 

- Мигель, мне нужны все явки и пароли.

- Мы же договорились. Годжо, ты обещал, что никого не тронешь. 

- Я не собираюсь никого трогать. Я собираюсь кое-что проверить. 

Данные Мигеля помогают Шести Глазам справиться быстрее. Сатору находит новое место, где обосновался культ, без проблем. 

Проблема, конечно, заключается в другом. 

Сатору не готов. 

Даже выкашляв свои лёгкие, он не смог приготовиться к тому, что его ждёт. Ни к одному из вариантов: будет его там ждать Сугуру или нет. Сатору одинаково боится двух этих исходов. 

Уже подходя к дому, он чувствует знакомую проклятую энергию. Ту, которую ни с чем бы не перепутал. Не может быть! Это всё-таки правда? И он сможет излечиться? Заставить Сугуру полюбить его снова? О том, чтобы убить Сугуру он даже не думает. Во второй раз он не сможет. Это слишком для одного человека - дважды убивать того, кого любишь сильнее всего и всех в этой мире. 

Крик застревает у него в горле. 

Он видит Сугуру, и мир останавливается. 

Сначала он смотрит в спину, но потом Сугуру поворачивается и глядит ему прямо в глазах. И во взгляде его нет ни капли сожаления о том, как всё между ними сложилось. В этом взгляде нет ни капли любви. Неудивительно, что Сатору так жестоко умирает. Нет ничего больнее, чем видеть любимые глаза столь безразличными. 

Он не знает, сколько стоит так, вспоминая все их совместные моменты: секунду, десять или час. Возможно, он стоит так вечность, потому что чтобы отпустить ему не хватит и этого. 

Принять нелюбовь Сугуру просто-напросто невозможно. 

- Сатору, давно не виделись. 

Эта улыбка.

Холодной змеёй изогнувшая губы, который умели так нежно его целовать. 

Не тот голос, не то лицо, не то всё. 

Красота фальшивая, глубина голоса - пустая. 

И как бы Сатору ни хотелось себя обмануть, он не может не чувствовать, что это не Сугуру. Его душа ноет и протяжно стонет от всех этих несоответствий, от наглой и бессовестной лжи. Ему больно так, как не было больно все эти недели с ханахаки. Нет ничего тяжелее разрушенной надежды. 

И вот сейчас его последняя надежда разлетается лепестками османтуса на ветру. 

Ему придётся убить это тело во второй раз. 

Cделать это будет почти легко, потому что убить того, кто надругался над Сугуру, его долг. Но перед этим он попробует воззвать к душе настоящего Сугуру, который, теперь он точно знает, никогда не переставал его любить. 

- Долго ещё будешь позволять себя использовать… Сугуру? - спрашивает Сатору, чувствуя подступающий к горлу кашель. 

Когда рука взлетает в воздух, взмахнув широким рукавом, Сатору делает первый глубокий и свободный вздох за долгое время.