Ansa conscientiae

__________________________________________________

— Куникидушка, а минусы будут? — буквально пропел Дазай и резко замолчал. — О, всё, не могу болтать, мой муж уже идёт. Он даже с букетом! Надеюсь, розы отравлены. Увидимся позже.

Что может быть более романтичным, чем ждать любимого человека возле помойки, рядом с которой валяется вусмерть пьяный бомж и разговаривает с ежиком? Встречаться с Фёдором в нормальных местах у Дазая не получается, это уже стало приятной традицией, даже ритуалом.

— Мы даже не подали заявление, а ты уже называешь меня своим мужем, — усмехнулся Фёдор, протягивая букет. — Настолько сильно хочешь пробраться в мою организацию и узнать ответы?

Дазай был настроен на позитив и дурачество, но оба этих чувства резко улетучились. Нет, Осаму не станет строить из себя жертву и плакаться, что каждый встречный видит в нем только мясной костюмчик, наполненный корыстью, просто есть люди, которым Дазай готов открыться чуть больше, чем остальным — ровно настолько, чтобы демон-вундеркинд принял обличье человека с чувствами и некоторыми слабостями.

— Если я захочу узнать информацию, проще копать не через тебя, а через Гоголя. Скажешь ему пару философских фраз из брошюрки психолога, и он выдаст мне всё, что нужно, даже не поймёт.

— Тогда чего ты хочешь, Дазай? — уточнил Фёдор.

Поведение детектива было слишком непредсказуемым, при этом Достоевский не мог выделить ничего подозрительного: Осаму всего лишь снова нашёл организацию, проник в штаб, уселся на кровать Фёдора с чаем на подносе и стал ждать. Ждал он десять часов абсолютно неподвижно, и когда Достоевский проснулся, предложил завтрак в постель и жениться.

Сонный мозг даже не смог выдать вразумительной реакции, поэтому Фёдор что-то буркнул и поплелся в душ. Русское слово "бля" подозрительно было похоже на согласие, так что из ванны Достоевский вышел состоявшимся женихом.

Так и началась "великая история любви". Дальше Осаму вёл себя так, словно свадьба состоится, причём не в мечтах, а уже на следующей неделе: приглашал Фёдора прогуляться, старался сблизиться с ним во всех смыслах, даже приготовил к чаю русскую выпечку, которая была весьма неплохой, даже вкусной.

— Хочу двойной суицид с прекрасной девушкой и перестать вести двойную игру, — вздохнул Дазай. — Я выдам Агентству планы трёхлетней давности, ты же все равно не станешь их воплощать, зато от меня отстанут. Я хочу провести с тобой лучшее время своей жизни, а потом умереть счастливым. Желание такое внезапно появилось и никуда не уходит.

Возможно, это единственная искренняя фраза, которую способен выдать Дазай. Неполноценный человек навсегда останется одиноким и непонятым, но если можно разделить скучные будни с тем, кто тебе искренне интересен, почему бы не пойти на такой шаг? А кусочками, которые дополнят паззл, может стать и дорогой друг, и русский преступник, и даже собственная шизофрения.

Ночной ветер стал холоднее. Дазай поднял взгляд на Фёдора, который стоял, задумавшись, словно пытался понять, где именно подвох? А подвоха и не было, разве что Дазай уже украл паспорт Достоевского, чтобы тот не отвертелся от женитьбы, но это мелочи. На улицах выли бродячие собаки, бомж стучал пяткой по мусорному баку, и была в этом своя особая идиллия, даже романтика.

* * *

Ты можешь уйти из мафии, но мафия навсегда останется с тобой. Вот сменишь жизнь на сценарий простого сотрудника детективного агентства, перестанешь одеваться как депрессивный подросток, даже характер изменишь, но любовь к вычурным встречам в стиле романтичной роскоши останется навсегда.

— Ну как, женушка моя, — ехидно спросил Фёдор, — всем ли Вы довольны?

Ужин на крыше недостроенного особняка впечатлит любого. Достоевский несколько дней готовился к встрече: узнал, что предпочитает избранник из вин и еды, заказал блюда из лучших ресторанов Европы и оформил столик так вычурно, что любая свадьба будет выглядеть бедно на фоне данного ужина.

— Ну, неплохо, крабы вкусные, вид неплохой, — буркнул Дазай; он явно не был впечатлен роскошью декораций.

— Осаму, ты жаловался, что в России совершенно нет цивилизации, что мы борщ готовим на костре, пока пьём водку с медведем и балалайкой. Вот, пожалуйста, я лично организовал это свидание, чтобы опровергнуть стереотипы. Пожалей хоть Гоголя, он же этих крабов в ресторане и воровал.

— Я не жаловался! Я намекал, как именно хочу провести нашу первую брачную ночь! — возмутился Дазай. — Я же специально пел песни...

— А, я принёс тебе вожделенные ландыши.

Дазаю в лицо буквально ткнули букет свежих ароматных цветов. Осаму посмотрел на них, потом на Фёдора и неприлично громко заржал:

— Во- Вообще-то... я имел ввиду не такие ландыши, пха-ха-ха-ха! Дост, ты намёков вообще не понимаешь, — чуть ли не рыдая от смеха, ответил Дазай. — Ладно, научу тебя завоёвывать сердца суицидников. После свадьбы.

— Перед ней, Осаму, я хочу ещё раз посидеть с тобой на крыше. Хочу преподнести тебе особый подарок.

— У-у-у, интересненько! Я надеюсь, что ты мне принесёшь в подарок полный анализ моей головы, а то я сам себя не понимаю порой.

— Посмотрим... — многозначно ответил Фёдор.

* * *

Фёдор мог дать Дазаю, что угодно: впечатления, роскошь, посещение любых мест, но самыми лучшими свиданиями Осаму признал обычные встречи на крыше.

Небо, затянутое плотными тучами, поминутно раскалывалось фиолетовыми всполохами молний, но ни единая капля дождя так и не упала на черепицу.

— А красиво здесь... Всегда хотел летать как птица и гадить на головы мужчинам. Их прекрасные девушки достойны лучшего кавалера.

— Дазай, ты испортишь любую романтику, — вздохнул Фёдор, приобнимая партнёра.

Они сидели на белоснежной скатерти, что тускло мерцала в дрожащем пламени дюжины массивных церковных свечей. Ветер пытался потушить огонь, но небесные силы оставили его гореть и дальше, словно крыша стала личным алтарем одного русского бога или демона.

— Ты решил устроить мне экскурсию по местам своего религиозного вдохновения? Или это твой способ намекнуть, что наши свидания окончательно приобрели загробный характер? — Дазай смотрел то на раскаты, то на свечи, делая ставки, что погаснет раньше.

— Человеческий разум всегда ищет внешние декорации, Осаму, — тихо произнес Фёдор, прижимаясь ближе. — Но мы ведь здесь не ради антуража. Это идеальное место для исповеди. Обычно это делают, чтобы очистить душу от страха смерти. Но тебе ведь не страшен финал. Ты ищешь его, как освобождение.

— О-о, я ищу его каждую секунду своей скучной жизни, — Дазай лукаво сощурился. — И ты обещал мне этот финал, Дост. Ты обещал, что просчитаешь мой мозг без единой ошибки и оборвешь эту серую нить. Так почему мы все еще разговариваем? Переходи к десерту, Федор. Мое терпение не вечно.

— Я много думал о твоей трагедии, Осаму, — Фёдор наклонился чуть вперед, опершись подбородком на плечо Дазая. — О той невидимой нити, которая держит тебя на стороне этих глупых, слабых праведников из Агентства. Ода Сакуноске. Человек, который заставил тебя играть в хорошего парня. Если бы он был жив сейчас… я бы убил его лично.

Дазай замер. Вся легкость, весь напускной юмор мгновенно испарились, оставив лишь холодный, пугающе пустой взгляд.

— Заткнись, Фёдор, — голос Дазая стал тихим, лишенным каких-либо эмоций. — Перестань. Не смей произносить это имя своими губами.

Но Достоевского было не остановить. Во взгляде проступило нечто жуткое — фанатичная, извращенная интеллектуальная страсть, смешанная с ментальным садизмом. Он перешел черту, запуская руки в самое святое, что оставалось под бинтами Осаму.

— Нет, послушай меня, — прошептал Фёдор. — Я бы сделал это гораздо тоньше, Осаму. Намного изящнее, чем банальная пуля. Я бы подстроил все так, чтобы твой Ода был вынужден убить меня. Чтобы его руки по локоть оказались в моей крови. И в ту самую секунду, когда его палец нажал бы на курок, моя способность перенесла бы мое сознание в его тело. Секунда, и вместо дорогого друга останусь лишь я.

Ещё одна молния перечеркнула тьму неба, но Дазаю было все равно. Никто никогда не поймёт, как дорог был для него Одасаку. Осаму готов лично перебить тысячи людей, лишь бы он снова был рядом. Такие слова не просто переходили черту, они уничтожали последние следы человечности.

— Я стал бы для тебя идеальным, физическим перерождением того самого «луча света», который он подарил тебе перед смертью, — продолжал между тем Фёдор, игриво покусывая шею партнёра. — Ты бы обнимал его, смотрел бы на него и любил бы меня, думая, что любишь его. Я бы заполнил твою пустоту его руками. Разве это не высшее проявление близости? Разве это не любовь с моей стороны, Осаму? Для такого чудовища, как я, это была бы самая чистая любовь.

— Замолчи! — Дазай резко отстранился. Слова Фёдора осквернили память об Оде самым грязным, изощренным образом, превратив посмертную скорбь в отвратительный ментальный конструкт.

— Впрочем, это лишь теория, — спокойно констатировал Достоевский. — Акт воскрешения физически невозможен, структура мозга не выдержит сингулярности. Так что это был лишь мысленный эксперимент. Чтобы проверить, насколько ты еще человек.

Фёдор запустил руку во внутренний карман шинели и медленно извлек оттуда небольшой, матово-черный прибор. Это был плоский пульт с единственной, крупной красной кнопкой посередине. Металл корпуса тускло блеснул в свете свечей. Фёдор аккуратно положил его рядом с Дазаем, но тот даже не смотрел на прибор. В ушах до сих пор стоял вкрадчивый голос Фёдора, предлагающий стать его Одой. Дазай не слышал и не хотел слышать, что говорит Фёдор.

— Убирайся к черту со своими игрушками, Достоевский! — выкрикнул Дазай и с размаху ударил кулаком пульт.

Он вложил в этот удар всю свою ненависть к Фёдору и к самому себе. Пластиковый корпус с хрустом разлетелся на куски. Микросхемы лопнули, обнажив пучок тонких проводов. Казалось, что наконец-то получилось уничтожить очередную ловушку Фёдора.

Но из разбитого корпуса пульта вырвалась короткая, ярко-синяя искра. Контакты замкнуло. Сигнал ушел в сеть мгновенно.

В ту же секунду где-то в двух километрах от крыши, в центральном районе Йокогамы, ночную тьму разорвала колоссальная вспышка. Земля завибрировала, а спустя несколько секунд раздался глухой, раскатистый грохот обрушившихся многотонных стен.

— Что… что это было? — голос сорвался на хриплый, прерывистый шепот. — Какое здание ты заминировал, Фёдор?

Фёдор опустил взгляд на осколки пластика у своих ног, а затем перевел на Дазая свой абсолютно пустой взгляд.

— Ты не дослушал меня, Осаму, — тихо произнес Достоевский. — Я хотел объяснить тебе устройство этого пульта. Завтра в центральном высотном комплексе должно было состояться закрытое собрание тех группировок, за которыми вы гонитесь. С помощью этой кнопки ты должен был имитировать свою смерть завтра... выдал бы информацию, сказал бы, что уже там и ждёшь помощи. Через секунду здание взлетит на воздух, тебя признают погибшим, и ты наконец обрел бы абсолютную свободу от своего прошлого. Ты смог бы умереть для мира, оставшись со мной...

Фёдор сделал короткую паузу. Дазай переваривал информацию, на секунду во взгляде появилась надежда, что все не так уж и плохо. Достоевскому не без сожаления пришлось уничтожить её.

— Но ты нажал на кнопку сегодня. А сегодня в этом комплексе проходил большой благотворительный вечер. Для детей-сирот из приютов южного округа Йокогамы. Взрывчатка была заложена в самый фундамент здания. Несущие конструкции сложились внутрь за полторы секунды. Выжить там… точно никто не смог. Твоя ярость была слишком быстрой, Осаму.

Дазай был в глубоком шоке. Любая обида и злость была ничем по сравнению с тем ментальным адом, который в эту секунду выжигал его изнутри.

Это было самое худшее, самое грязное и чудовищное, что он когда-либо совершал. Ему было плевать на Мафию, плевать на правительство, но прямо сейчас его собственная слепая ярость уничтожила десятки детских жизней. Мозг словно пульсировал, в голове набатом стучала фраза, которую Ода Сакуноске сказал ему перед смертью:

«Будь на стороне тех, кто спасает людей. Защищай сирот. Стань тем, кто защищает людей».

Черту перешли... Моста назад, в Агентство, больше не существовало как и дороги к добру. Впервые в жизни Дазай не знал, что делать. Оставалась только одна тропинка, на которую всегда хотелось свернуть, но каждый раз находился человек, возращавший его обратно.

«Да... Да... Ещё пять минут...»

Пять минут растянулись в час, потом в два. На развалинах во всю работали спасатели, а репортёры во всех ракурсах снимали трагедию. Дазай же сидел как мертвый, привалившись к Достоевскому, и не реагировал ни на что. Он сам виноват, свалить на Фёдора смерти не получится, во всем виноват только Дазай.

— Так, ладно, — вполне бодро сказал Дазай и отстранился спустя ещё час.

— Я думал, ты убежишь.

— Сбежать? От тебя, Феденька? — Дазай слабо, почти призрачно улыбнулся. Его голос был тихим, но ветер не мог его заглушить. — Какое банальное суждение для такого гения, как ты. Я ведь говорил тебе с самого начала: я пришел к тебе не ради твоих планов. И не ради этого несчастного города. Я пришел за своей идеальной смертью. Ты забрал у меня всё, что связывало меня с землей.

Ты выжег моё прошлое, осквернил мою скорбь и сделал меня соучастником кошмара. Вокруг меня больше ничего нет. Так исполни моё последнее глупое желание. Ты же помнишь его?

Осаму слегка наклонил голову набок, убирая каштановые локоны и обнажая бледную шею.

— Что ты хочешь?

— Да брось, он у тебя всегда с собой. Просто сделай это.

Фёдор не знал, когда именно Осаму догадался про яд, но не стал и дальше строить из себя непонимающего идиота. Способность никогда не подводила Достоевского, но в редких случаях врагов хотелось уничтожить по-другому.

— Твое желание исполнено, Осаму, — прошептал Фёдор.

Левая рука легла на плечо, удерживая его, а правая быстрым, хирургически точным движением вогнала иглу глубоко в основание шеи. Поршень шприца мягко пошел вниз. Дазай даже не вздрогнул, лишь судорожно выдохнул, когда ледяная волна парализующего яда мгновенно хлынула по венам, отключая нервные окончания одно за другим. Колени подогнулись, и Дазай начал медленно оседать на холодный бетон крыши.

Фёдор опустился вслед за ним, бережно придерживая его за плечи. Он уложил Осаму, позволяя его голове покоиться на своих коленях. Бледные пальцы Достоевского скользнули по лицу детектива, фиксируя, как угасает жизнь в его теле, как дыхание становится редким, рваным и тяжелым.

— Вот и всё, — тихо сказал Фёдор, вглядываясь в угасающие глаза. — Больше нет боли, Осаму. Больше нет неполноценности. Ты мой идеальный ноль.

Паралич подобрался к легким. Дазай больше не мог сделать ни одного вдоха. Сознание стремительно погружалось в вечную, звенящую темноту посмертия, о которой он молил каждую секунду своей жизни. Но в самую последнюю секунду, перед тем как свет в глазах погас окончательно, губы Осаму медленно дрогнули, сумев выдать искреннюю улыбку.

Это не была улыбка мученика или проигравшего. Это была торжествующая улыбка эгоиста, который получил именно то, что хотел, и так, как хотел. Он обманул этот мир, он ушел от удушающей скуки бытия, заставив человека, которого выбрал сам, стать своим палачом. Дазай умер абсолютно свободным.

Фёдор застыл, вглядываясь в эту застывшую на губах мертвеца счастливую улыбку. Ветер бешено трепал полы его шинели, а Достоевский сидел неподвижно, лицом к лицу со своим триумфом. И впервые в жизни ему показалось, что эта победа принесла ему самое страшное, вечное и абсолютно неизлечимое одиночество на этой холодной крыше.

— Надеюсь, оно того стоит... Теперь раунд два.