Анонимное просвещение

Как же мы – исследователи – узнали такие вещи? Не очень это было просто. Российская научная журналистика на академическом уровне исследована не слишком хорошо: вы найдете десятки каких-то «научных» статей на русском языке в elibrary (собрание научных статей, но уже в Web of Science их будет сильно мало, и это говорит само за себя. Еще сложнее – с честными человечески и научно работами, которые не считают пыль на слоне, а занимаются самим слоном – определяющими и по совместительству самыми неприятными факторами развития журналистки. Шесть лет назад мне попалась статья декана факультета журналистики Елены Вартановой с соавторами. Она взяла интервью у десятков главных редакторов, чтоб понять драйверы развития рынка СМИ. Вывод: драйвером будет реклама.

Правда, политическую мотивацию авторы не изучали, потому что «респондентам было неприятно говорить об этом» – и это в 2015-2016 годах, когда политика уже выжигала нашу профессию.

Мы с соавторками решили смотреть на научную журналистику через призму самого больного – в эру ковида и с точки зрения политизации и ограничений. Конечно, этим не ограничились: спросили научных журналистов, как они видят свою роль в освещении пандемии, спросили о редакционной политике, об использовании источников – научных статей и препринтов, экспертов, представителей госорганов.

Нам сильно повезло друг с другом – командой исследователей. Анна Литвиненко и Анна Смолярова – ученые с многолетним опытом, а я – журналист-практик, параллельно ведущий исследования в научной коммуникации. Таким образом, мы отчасти справились с дилеммой социальных исследований – insider research vs outsider research: исследуя какую-либо социальную группу, исследователь сам либо принадлежит к ней, либо нет. Принадлежность к группе облегчает доступ к испытуемым и позволяет строить осмысленные гипотезы на основании опыта; но принадлежность к группе осложняет соблюдение исследовательской незаинтересованности. Наоборот, исследователь-чужак остранен и объективен, но ему трудно внедриться в группу и понять ее устройство. В нашем случае я как инсайдер отвечала за полевую часть – поиск и привлечение респондентов, коллеги взяли на себя анализ данных, а рабочие гипотезы и итоговые выводы мы делали вместе.

Мы поговорили с 23 журналистами (еще 10 отказались отвечать), и значительную часть этих людей я, конечно, знала лично. Я благодарна им за то, что они отвечали открыто – в том числе, на вопросы о цензуре, и в том числе – сотрудники государственных СМИ.

Конечно, открытость требует джентльменских соглашений. Мы изначально гарантировали личную анонимность, а потом, посмотрев на результаты, не стали приводить и названия изданий: во многих из них работают 1-2 научных журналиста, так что название издания де факто означает публикацию фамилии. Думаю, это честно – и не снижает ценности работы. Чтобы получить максимально разнообразную картину, мы сходили в самые разные издания: новостные агентства, корпоративную университетскую прессу, общественно-политические издания под государственным контролем и вне его, научно-популярные и медицинские специализированные СМИ.

Так какая же объединяющая ценность научных журналистов в России? Оказалось, довольно неоригинальная: просвещение и информирование читателей, эти задачи назвали большинство опрошенных.

Краткое содержание статьи можно посмотреть в новостях, саму статью – в журнале Journalism Studies. 

Телеграм Александры Борисовой о научной коммуникации: @evidence_scicomm