Саюри

Отец давал команду молчать.

С неба опускались лёгкие хлопья снега. Сначала вся эта меланхоличная дымка мазалась в глазах, превращая поднебесную в огромную пуховую перину, устилающую поверх чёрных ветвей подмерзающей яблони, что возвышалась над головой. После, когда шум в ушах поутих, и глазные яблоки перестали дрожать от сдавливающего их давления, глаза увидели всё с непрестанной ясностью – каждую ниспадающую снежинку. И тогда вдоль слёзных желёз выкатились красные капли, мелкими дорожками укатившиеся за уши. Будучи сражённой в таком красивом месте, Саюри не могла собрать своих чувств в удобоваримую кучку, какую смог бы подавить шестнадцатилетний подросток, каким она была – и слёзы потекли кисейными реками к мерзлой земле, глубоко в почву, к белым костям её предков. Каждая кроха её тела, объятого в тонкую одежду для занятий будо, ластилась ниц, желая раствориться среди грязи и муравьёв, но страх боли был невыносим – и юная девушка, стиснув зубы, пыталась поглотить всякий звук, ибо отец, рассёкший её спину, давал команду молчать.

 Семейные ценности достопочтенной семьи из Богэна были строги. Десяток сестёр, которых растили как клановых наследниц, только в детстве казались одинаковыми куклами в чёрных хаори поверх сковывающих нарядов с вышитым семейным гербом.  За раскладными ширмами их поместья проистекал яд, ведущий к настоящему руднику с отравой, и не каждому члену семьи удалось испить из него, оставшись невредимым – красная орхидея убила оных, несогласных со старейшинами дома. Стилизованное изображение пяти лепестков орхидеи, расположенных по кругу – и есть семейный герб семьи из Богена, в миру носящий фамилию Ран. И как орхидея красива, и как некоторые ее виды ядовиты – семейство Ран было настоящим олицетворением этого жестокого растения.

В настоящее время Саюри не входит в декаду наследников, наиболее приближенных к правящей верхушке. Её отец является младшим сыном нынешней главы, а точнее, младшим сыном от четвёртого  её наложника. Когда властная бабушка на одной из семейных церемоний, где сотня родственников пытается смиренно восседать на татами друг подле друга, попросила показать ей родившихся прошлой зимой младенцев, взгляд её едва ли скользнул по Саюри, остановившись на нескольких её более миловидных кузинах, завёрнутых в тридевять ажурных платков. Отцам и матерям в тот день предлагалось испить рисовой водки и, непосредственно, отведать рису с красными бобами – традиционную еду на обычай представления детей главе дома. И потом, в традиционный для Богэна праздник, когда трёхлетних детей было принято водить в святилище, чтобы поблагодарить божеств за здоровье и прочие блага, Саюри могла видеть бабушку второй раз в своей жизни. Поэтому на деле большой клан, которому принадлежала Саюри, с малых лет ограничивался для неё отцом, матерью и тремя старшими братьями, с которыми они жили в отдельном доме, приставленном к главному поместью.

Уже к возрасту десяти лет, когда сознание ребёнка вдруг расширяется в своём объемлении до той степени, что начинает замечать то, что взрослый не увидит, Саюри начала понимать, что отношение отца к ней и братьям одинаково холодное – и не было того, чтобы он приласкал свою единственную дочь. Саюри и братья, что были старше всего на год, ходили в одинаковых невзрачных платьях, и почти всё своё время проводили в академии боевых искусств, где дети местной знати должны были готовиться к карьере военного. Несмотря на то, что девушки ценились больше, всё, что касается войны, казалось бренной участью мужчин, и высокородные дочери не учились в подобных местах – как правило, их образование составлялось на дому по индивидуальным безупречным программам, включающим разные виды наук. Саюри была единственной девчонкой в своём классе, стриженная так же, как братья, и многие даже не считали занимательным как-то выделять отличие её пола – она выглядела как просто ученик неопределённого возраста с коротко стриженной по бокам шевелюрой, дополненной собранным сзади традиционным пучком.

В иной раз, становясь старше, Саюри стала замечать в себе неуёмное созидание – желание наблюдать за птицами и рисовать подробное строение доселе незнакомого ей жука. Она была по натуре своей чувственным наблюдателем, скрывая это глубоко внутри – чтобы не нарваться на наказание за инаковость. И тогда же, лет к тринадцати, в сердце её поселилась неуёмная тоска – что всё её окружение, и эти проклятые правила, и собственное тело, постоянно вынужденное заниматься тренировками, иными словами, всё было против того, чтобы могла она делать то, что приносило бы душевную радость – хотя бы долгожданные минуты молчания, когда можно наблюдать, как изумительно с изумрудных гор поднимаются обрывки тумана.

Матушка была неразговорчива и не мила к ней, поэтому Саюри привыкла думать, что и она была заперта в своей собственной тоске по мужу, который был бы к ней добр. Потому что отец не был ни разу тёплым – всякий раз, как он появлялся в жизни своей дочери, ей приходилось показывать, как хорошо она умеет драться. А он был и рад – если уж природа не одарила его благословлённой дочерью, которая привела бы его к величию, то пускай будет всего лишь очередным сыном – и нечего тогда думать, что он, один из членов знатного клана, упустил возможность подобраться поближе к управлению Богэном. И Саюри идеально вписывалась в этот концепт – она была выше других девушек, молчалива (от того, что на деле - застенчива), лицо её было скуластым, резким, как резаным из камня. Она часто казалась сердита, часто горбилась, не желая быть в центре внимания. И выросла она схожей скорее на этот самый образ обыкновенного непримечательного юноши.

Артефакт: массивная клановая печать из чёрного железа с оттиском в форме красной орхидеи на ручке (собственно, герба клана Ран).

Саюри совершает замах этой печатью-молотом, и в момент наивысшего усилия магия проецирует в воздухе гигантскую версию самой руки и печати (иной раз размером с дом), которая обрушивается на врагов, оставляя на земле дымящийся отпечаток герба. Требует концентрации и времени на замах. Далее растворяется подобно черниловому сгустку, болезненно уходя внутрь её забитой татуировкой руки.

Женщина высокого роста и крепкого телосложения. В меру своего усердия и врождённого таланта, Саюри находится в отличной физической форме, в которой превалирует мышечная масса. Смоляные волосы напоминают лоснящуюся тьму, которую лишь в одном локоне изрезает инородный крашенный участок, который символизирует скрытый её протест. 

Правую руку покрывает рукав из татуировок, в котором традиционные мотивы, какие обычно встречаются в городе Богэн (вроде фениксов и облаков), переплетаются с её собственными мрачными фантазиями.

У неё раскосые миндалевидные глаза и выраженные скулы, и при определённых ракурсах это лицо кажется постоянно выражающей холодную ненависть гримасой. В минуты спокойствия черты становятся мягкими, а глаза - не просто чёрными, а блестящими, с каймой густых ресниц, повёрнутых книзу, и немного сонными, как у оленя.

Также у Сары гипертрофированно сильные руки и ноги, но при этом плоская грудь и живот.

День добрый. Смею заметить, что он перестанет быть добрым, если мы сейчас будем впустую трепать языками. Да и с чего бы ему вообще быть добрым? Что вообще есть добро? Ай, ерунда какая-то.