Ангелочек

— Уходи! Не трогай, не прикасайся ко мне! — я слышу резкий крик сбоку от себя. Голос я узнаю за километр — Чонгук. Блядь, я перепутал наши комнаты. Он напуган, идиот!

Я поднялся с кровати и включил тусклый свет светильников над кроватью, всматриваясь в него. Его испуганная гримаса и скопление слёз страха в уголках глаз причиняют боль мне, в моём сердце, пропускающем удар.

— Чонгук, ангелочек мой, — шёпотом зову его, неспешно приближаясь. Я склонился над кроватью, упираясь в матрас ладонями.

Он часто дышит, как будто вот-вот задохнётся. Фиалковые глаза слезятся, и влага стекает по щекам. Я не двинулся с места, лишь вытянул руку, касаясь пальцами его холодных щёк. Ему холодно? Он крепко сжимает в руках одеяло и прячет себя под пуховым одеялом. Он напрягается и прижимается щеками к плечам, не позволяя мне притронуться к нему.

— Ангелочек, послушай меня, — тихо повторяю, придерживая его холодное, словно лёд, лицо двумя пальцами: указательным и большим.

— Пожалуйста, не трогай, — он жмурит глаза, не смея двигаться с места. Я чувствую вибрацию от его тела. — Пожалуйста, не надо, я ничего плохого не сделал.

— Я перепутал двери комнат, моя спальня находится прямо рядом с твоей, я по темноте спутал их, — спокойно, стараясь равномерно дышать, произношу. Надеюсь, мои слова успокоят его. — Я не хотел пугать тебя, ангелочек.

— Я не верю, — бубнит он, шмыгая носом, заполненным соплями из-за рыданий.

Я выпустил его лицо и устроился рядом, стараясь не пугать его, но и сидеть довольно близко. Я обхватил его дрожащее тело в свои объятия, заключая в тепло. Мои руки схватились за одеяло, и я принялся поправлять его, несильно подкидывая, но в этот момент замечаю, что он только в футболке и... нижнем белье. Замечая его маленькие по сравнению с моими руками ножки и сокровенное местечко, прячущееся под тканью, я моментально испытываю грёбаное блядь возбуждение. Мой член в ту же секунду встал колом, желая проникнуть в него. В сладкого мальчика. Я затягиваю воздух носом.

Слишком не вовремя. Он ещё маленький, чтобы ебаться с таким взрослым мужчиной, как я. Он в принципе для секса слишком юн, он невинен. Маленький и беззащитный мальчик. Я не трону его!

— Отпусти, — всхлипнул он.

— Я хочу успокоить тебя, ничего более, расслабься, — я вжал его в свою сильную грудь. Он такой миниатюрный.

Чонгук неохотно положил щёку на мою грудь, не шевелясь, пока я обнимаю его. Моя ладонь прошлась по его волосам. Дьявол. Они такие мягкие, похожи на шёлковую ткань. Я опустил ладонь ниже, проведя пальцами по изящной и красивой спине. Но, как только я притронулся к пояснице, он вскрикнул. От боли. С его глаз снова покатились слёзы, обмакивая мою кожу на груди.

— Чёрт, прости, извиняюсь. — Я коснулся подола футболки и приподнял её, открывая вид на спину. — Тише, — шепчу, целуя его в горящий лоб. — Я посмотрю, ничего больше.

Он снова заливается слезами и ударяет меня в грудь, попытавшись оттолкнуть, только его удар оказался слишком слабым. На коже поясницы я замечаю ссадину, несильно кровоточащую, всего лишь несколько капель, и то они имеются.

— Кто это сделал? — сквозь зубы спросил.

— Кошка поцарапала, — оправдывается ангелочек, и я отпускаю его чёрную футболку. Была бы белая или любая другая светлая, кровь была бы заметнее, на чёрном её вообще не видно.

— Кошка? — вскинул бровь, пристально вглядываясь в его черты лица. — На лице тоже на кошку вину свалишь?

— Да, у меня кошка дома, мы играли, она прыгнула и когтями зацепилась.

Кошка значит...

Хорошо. Я верю ему.

Чёрт, в штанах слишком тесно. Хочу вытащить его, раздвинуть грациозные ноги Чонгука и устроиться между его упругих бёдер. Но я никогда не причиню ему вреда. И вообще, мы, блядь, знакомы несколько часов! Идиот самый настоящий!

— Я обработаю твою рану, — зачем-то говорю и выпускаю его из объятий. — Ложись на живот и приподними футболку.

Быстрыми шагами я направился к комоду.

В почти каждой жилой спальне дома имеется личная аптечка со всеми нужными принадлежностями оказания первой медицинской помощи: таблетки, градусник, бинты, спирт, шприцы, сиропы. Целый ящик. Я открыл его и достал оттуда кусок чистой медицинской марли для обработки раны, следом и бетадин.

Он уже лежал на животе. Сделал всё, как я велел.

Хороший мальчик.

Усевшись около него, я смочил ткань обрабатывающим средством, аккуратно протирая его поясницу вокруг раны, снимая видимую грязь, бактерии и всяческие инфекции. Плюсы такого средства, что оно не раздражает кожу.

Рана не такая уж и глубокая, поэтому в хирургическом вмешательстве не нуждается. Больше похоже на смачную царапину. По его словам, что она возникла из-за кошки, но я как-то не верю. Я больше чем уверен, что он врёт.

Я убрал раствор обратно в ящик, а грязную марлю выбросил в мусорное ведро. Я не успеваю подойти к нему, слышу очередные тихие всхлипы.

— Что произойти успело? — обеспокоенно спрашиваю.

— Я не знаю, — хрипло отвечает, пряча лицо в подушке.

Зачем же ты врёшь мне, ангелочек?

Я медленно выдохнул воздух, склонившись над ним. Я провёл кончиком носа по его горячей шее, щекоча своим дыханием.

— Нет, не надо, пожалуйста, — дрожащим голосом сказал он.

Ничего не сказав в ответ, я молча отстранился от него, ложась рядом на бок. Он закрывает глаза, но всё ещё в напряжении. Я не причиню тебе вреда, ангелочек мой. Мой маленький ангелочек.

Я закутываю его в одеяло получше, неожиданно для него прижав к себе. Я сжал его в своих объятиях, одаривая теплом и защитой. Он не сопротивляется и правильно делает, иначе сопротивление бесполезно, я не выпущу его. Он не двигается, его голова отвернута от меня.

— Расслабься, — с нежностью говорю ему прямо на ухо. — Ты в безопасности, тебя никто не тронет. Засыпай.

Возможно, я чувствую, что с ним, точнее, с его жизнью что-то не так. Только что именно понять не могу. Он плачет. Снова. Ничего не говорит, молча шмыгает носом.

Ангелочек.

— Я не могу уснуть, — шепчет он, перебирая в пальцах кончик подушки.

Промолчав, я поднялся с кровати и вышел из комнаты. Я знаю, что поможет.

Зайдя в свою собственную спальню, я опустился на колени перед нижним ящиком комода. В нём лежали мои детские игрушки, с ними я спал и играл примерно до десяти лет, а то и меньше.

Я нахожу плюшевого медведя. Медведь для засыпания. Его живот светится ярким жёлтым светом, словно ночник, и дышит. Родители купили мне его, когда мне было лет пять. Двадцать лет тому назад. Когда я был совсем беззащитным и не мог уснуть, а родители, бывало, пропадали на работе. Свободное время мне они, конечно же, уделяли. Чтобы я спал спокойно, они купили мне такого медведя, он и вправду помогал. Я засыпал с ним и чувствовал присутствие близких людей.

Поднявшись с колен, я вернулся в личное пространство Чонгука. Он всё также лежит на животе, спиной к двери спальни и лицом к окну. Я завалился сзади него и приподнял его лёгкую руку, кладя под неё игрушку. Она уже работала, светилась и дышала.

Он замер, заворожённо уставившись на Виля. Так я назвал медведя в детстве. Мне понравилось такое имя.

— Зачем мне игрушка? — спрашивает на одном дыхании, не сводя взгляда с игрушки. Он смотрит так... голодно? Словно никогда не видел игрушек в своей жизни.

— Он поможет уснуть, ангелочек, просто закрой глазки и обнимай его, засыпай под дыхание моё и Виля.

— Виля? — недоуменно спрашивает, проводя пальчиками по мягкой шерсти.

— Именно, в детстве я прозвал его Вилем.

— А сейчас тебе сколько? — интересуется он, вызвав у меня улыбку.

У меня получилось хоть как-то разговорить его.

— Двадцать пять, — отвечаю мягко, не отводя взгляда от его лица. — А тебе?

Он замолкает на секунду. Пальцы всё ещё гладят шерсть медведя — медленно, осторожно, будто он боится, что игрушка исчезнет, если он отпустит.

— Пятнадцать, — тихо говорит он.

Пятнадцать.

Я знал это. Знал с самого начала — по худобе, по детским чертам, по тому, как он сжался в кресле у камина. Но услышать это вслух — другое. Словно кто-то провёл холодом по спине.

— Ты ещё совсем ребёнок, — говорю я тихо, и в голосе нет ни насмешки, ни осуждения. Только что-то тяжёлое, что я сам не могу назвать.

— Я не ребёнок, — отвечает он, и в голосе впервые появляется что-то похожее на упрямство. Слабое, дрожащее, но живое.

Я улыбаюсь. Не губами — глазами.

— Хорошо. Не ребёнок.

Он замолкает. Дыхание постепенно выравнивается. Медведь светится в его руках — тёплым, жёлтым, мягким. Чонгук прижимает его к груди, как будто это самое ценное, что у него когда-либо было.

— Тэхён, — шепчет он.

— М?

— Спасибо.

Одно слово. Тише шёпота. Тише дыхания. Но я слышу его так, будто он крикнул.

— Спи, ангелочек.

Он закрывает глаза. Ресницы дрожат — секунду, две, три. Потом замирают. Дыхание становится ровным, глубоким, сонным.

Я не двигаюсь. Лежу рядом, на боку, глядя на него. На его фиалковые глаза, которые сейчас скрыты под веками. На ссадину на скуле. На тонкие запястья, обнимающие плюшевого медведя.

Внутри меня что-то сжимается. Не желание. Не похоть. Что-то другое. Что-то, что я не чувствовал годами.

Я хочу защитить его. От всего. От отца, который бьёт. От матери, которая пьёт. От мира, который сломал его раньше, чем он успел вырасти.

Я не знаю, что это. Но я знаю, что не отпущу.

Я прикрываю глаза. Не сплю — просто лежу. Слушаю его дыхание. Считаю вдохи и выдохи. И незаметно для себя проваливаюсь в темноту.

Утром я проснусь первым. Увижу его лицо на подушке — расслабленное, спокойное, впервые не испуганное. Медведь всё ещё будет светиться в его руках.

И я пойму, что это только начало.

Но это будет утром.

А сейчас — ночь. Тишина. Дыхание. И мальчик с фиалковыми глазами, который спит рядом, обнимая моего Виля.

Я не двигаюсь. Я не хочу его будить.