Анамиты и московиты

На ютуб-канале "Разгадки истории", посвященном альтернативным версиям прошлого, несколько дней назад вышел ролик о войнах XIX в. Сравнивались события 1812 и 1854 годов. В обоих случаях в роли напавших на Россию захватчиков выступали французы, но во время Отечественной войны они пришли пешком, а во время Крымской приплыли вместе со своими союзниками англичанами по морю. Автор находит много хронологических параллелей между двумя этими столкновениями и выдвигает гипотезу о том, что события 1812 г. являются фантомным отражением более поздних. Это подтверждается, например, находками французских пуль середины XIX в. в местах очень далеких от Крыма, но зато очень близких к Смоленской дороге, по которой пришли, а затем отступали войска Наполеона Бонопарта. Более того, высказывается подозрение, что французы до Смоленска поднялись по Днепру на канонерских лодках, и только оттуда начали сухопутное наступление.

Я не испытываю симпатий к таким параллелям: слишком много таких аналогий можно провести. Но так совпало, что в эти дни я читаю ребенку книгу «Вокруг света на "Коршуне"» К.М. Станюковича, где встретилось описание процесса колонизации с помощью рек и канонерских лодок.

Как известно, главным героем упомянутого автобиографического произведения является гардемарин Володя Ашанин. Его дядя, заслуженный моряк, отправил молодого родственника в кругосветное путешествие, описание которого очень ценно и как исторический источник, и как отличное пособие для изучения географии школьниками среднего возраста. Володя, отправившись в путь из Кронштадта, побывал в Киле, Лондоне, Бресте (французском), на Канарских островах, острове Ява, в Сан-Франциско, Гонолулу... Но вдруг юный офицер получает необычное, "сухопутное" поручение: доставить какие-то документы в Сайгон, где французы пытаются закрепиться на землях, известных сейчас как Вьетнам.

И вот здесь начинаются неожиданности. Во-первых, слово Вьетнам не упоминается у Станюковича ни разу (в отличие, кстати, от Кампучии). Земли Индокитая, тянущиеся вдоль побережья Тихого океана, назывались тогда Кохинхиной, а их южная часть Анамом (или Аннамом). Коренное население тех мест называлось, соответственно, анамитами (или аннамитами, но Станюкович в своем тексте "н" не удваивает). Оно оказывало колонизаторам сопротивление не менее интенсивное, чем то, которое спустя более 100 лет ощутили на себе американцы.

Слово "анамит" в современном лексиконе полностью вытеснено словом "вьетнамец", хотя во второй половине XIX в. было как раз наоборот: вьетнамцы были еще неизвестны. Даже такой, казалось бы, прогрессивный поэт как О.Э. Мандельштам по старинке называл вьетнамского лидера Хо Ши Мина анамитом (именно с одной "н", кстати).

Уклад жизни анамитов удивительно напоминал тот, что был свойственен Древней Руси: они селились в городах близ рек ("гардарики" викингов), которые для них были и магистралями, и источниками пропитания. На берегах своей главной реки они выращивали, правда, не рожь и пшеницу, а рис, зато называлась эта река... Донай (в последнее время мне нравится добавлять в свои тексты фразу "я на этом месте чуть электробритву в кофе не уронил" в качестве выражения крайней степени изумления, хотя и электробритвы у меня нет, и кофе я не употребляю). Известно Станюковичу и альтернативное название этой реки - Меконг, но он использует его всего один раз. В основном же река фигурирует у него именно как Донай, и на ней разворачиваются основные события этого эпизода книги.

Бурную жизнь на русских реках застал даже я в ранние годы своей жизни. Прекрасно помню, как в 1970-80-е гг. по Волге беспрестанно вверх и вниз с интервалом буквально в несколько минут шли баржи, танкеры, туристические теплоходы, "Ракеты" и "Метеоры", катерки местного значения. Берег был усеян пристанями, ресторанами-дебаркадерами, лодочными станциями. В 90-е всё это как отрезало, водные пути вообщения были заменены автотрассами. Как выразился на днях один альтернативщик, "дороги у нас появились одновременно с дураками". Не могу упомянуть и удивительную С. Максимова книгу - "Бунт Дениса Бушуева", где интенсивная речная жизнь близ Костромы описывается применительно к Кострове 1920-1930-х гг. Ниже мы увидим, что и в Аммане человеческие сообщества развивались по берегам рек.

Итак, Володя Ашанин прибывает в Сайгон (ныне Хошимин) и является с визитом к французскому адмирал-губернатору. Тот предлагает ему поучаствовать в "усмирительной" военной операции против аманитов, ведущих против французов партизанскую войну. Далее приведу несколько наиболее впечатливших цитат.

О поводе для войны с аманитами:

Два патера, худощавые, серьезные и бледные, с проницательными глазами, опущенными большую часть времени на молитвенники, в своих черных сутанах, с приплюснутыми треуголками на головах, являлись некоторым диссонансом и держались особняком. Они тоже ехали в Сайгон, чтобы оттуда отправиться по глухим местам для проповеди между анамитами христианства, – проповеди, начатой миссионерами еще в XVII столетии, – обрекая себя на жизнь, полную лишений и подчас опасностей. Много уже было жертв среди проповедников. Из‑за убийства миссионеров, собственно говоря, и началась война с Анамом Франции, желавшей воспользоваться предлогом для приобретения колонии.

То есть "усмирение" начато по просьбе католической церкви. Кстати замечу, что статья в Википедии о регионе Аннам начинается с описания обстановки конца 1870-х, тогда как события книги Станюковича описывают самое начало 1860-х. Странное умолчание.

Вот что представляло собой устье Меконга в те дни:

Ранним утром, когда золотистый шар солнца, выплыв из‑за сереющей полоски берега, еще не успел жгучими лучами накалить атмосферу и на море было относительно прохладно, «Анамит» подходил к устью реки Донай, или Меконг...

Но пусты эти берега, печальны… Селений нет… Изредка встречается хижина, крытая тростником и похожая на малайскую или китайскую, но человека нет… Он куда‑то исчез, словно бы чего‑то боится, и эта чудная глубокая река кажется мертвой.

– Все убежали, – поясняет один из офицеров парохода. – Все взялись за оружие.

Но вот показалась впереди утлая лодчонка и тотчас же скрылась в один из узеньких протоков, составляющих между собой безвыходный лабиринт, знакомый лишь туземцам, и скрылась, словно мышь в норку.

После, когда Ашанин путешествовал по этим боковым протокам и рукавам Доная, он узнал причину этой боязни туземцев, вызванной недавней войной: повсюду были развалины разрушенных или выжженных селений; печально стояли у берега обгорелые дома, около которых тянулись рисовые сжатые поля. Французы во время войны выжигали целые селения, уничтожали все, что только возможно, если не находили жителей.

– Совсем не та здесь была жизнь, – говорил Ашанину один старожил‑француз. – Люди были везде… тысячи джонок шныряли по реке и ее притокам… до войны…
– Но ведь теперь войны нет! – удивился Ашанин.
– Все равно… Многие возмутились, побросали дома и ушли к Куан‑Дину.
– А кто такой Куан‑Дин?
– Предводитель их… Очень энергичный человек.
...
Множество туземных домов стояло пустыми, и Ашанин вскоре узнал, что половина туземного населения Сайгона, которого насчитывали до 100000, ушла из города вследствие возмущения против завоевателей, вспыхнувшего незадолго перед приездом Володи в Кохинхину и спустя шесть месяцев после того, как французы после долгой войны, и войны нелегкой вследствие тяжелых климатических условий, предписали анамскому императору в его столице Хюе мир, отобрав три провинции – Сайгон, Мито и Биен‑Хоа – и двадцать миллионов франков контрибуции. Только шесть месяцев после заключения мира было относительное спокойствие в завоеванном крае… Вскоре начались вспышки в разных уголках Кохинхины; анамиты восстали под начальством Куан‑Дина во всех трех завоеванных провинциях.

Воображение здесь начинает рисовать мужественных туземцев, отчаянно но безнадежно защищающих свои земли с помощью луков, мечей и копий от кровожадных, вооруженных по последнему слову техники европейцев. Однако выясняется, что приемами современной войны местные жители владеют не намного хуже захватчиков. У них есть добротные крепости, пушки французским. Впрочем, и выстрелами в противника отравленными стрелами, выпущенными из лука, они не пренебрегают.

Французская колония в Сайгоне появилась на момент посещения ее Ашаниным совсем недавно и представляет собой пока бесформенное нагромождение времянок, но оккупанты полны надежд на будущее:

Эти проклятые анамиты еще бунтуют… Но наш адмирал Бонар скоро покончит с этими канальями… Скоро, будьте уверены… Через пять‑шесть месяцев у нас в Сайгоне будут и хорошие гостиницы, и рестораны, и театры… все, что нужно цивилизованному человеку, а пока у нас все временное…

Помимо французов, есть в Сайгоне и чужаки азиатского происхождения:

Все ремесленники в Сайгоне – китайцы: они и прачки, и торгаши, и комиссионеры… Вся торговля в Кохинхине издавна была в руках этих «евреев Востока», предприимчивых, трудолюбивых и крайне неприхотливых. В Сайгоне их было много, и Володя на другой же день, осматривая город, видел за городом целый китайский поселок...

...Ашанин сразу же заметил, что китайцы в Кохинхине далеко не имеют того забитого, униженного вида, как в других колониях. Впоследствии он узнал, что еще издавна вся торговля в Анаме находилась в руках китайцев, они давно добились права монопольной торговли и вывозили рис в Китай. Богатая и плодородная Кохинхина, изрезанная по всем направлениям множеством глубоких рек, давно славилась богатством своих рисовых полей и недаром называлась «житницей Анама». Низкие берега ее рек на далекое пространство покрыты влажными рисовыми полями, но – как это ни странно! – поля эти не доставляли жителям особенной пользы, так как по законам Анама ни один анамит не имел права заниматься торговлей (исключение оставалось только за императором и его домом), и избыток рисового богатства, остававшийся у земледельца от платы подати натурой и от домашнего обихода, скупался за бесценок китайцами. Народ, несмотря на богатство своих полей, был нищим.

Эти анамиты, или анамы, составляющие население Кохинхины, принадлежат к китайскому племени. Те же выдавшиеся скулы и узкие глаза, те же нравы, пища, одежда. Анамиты только не носят кос и не бреют голов, как китайцы. Само Анамское государство было сперва леном Поднебесной империи, но потом отделилось и стало независимым. По образованию и по культуре анамиты ниже китайцев, и варварский произвол чиновников здесь еще более, чем в Китае. Находясь постоянно под гнетом, не имея права вести торговли, анамит далеко отстал от китайца, купца и промышленника, и вся его деятельность сосредоточилась на земледелии и рыбной ловле. Небольшая, построенная на столбах хижина, крытая листьями, несколько риса, соленой рыбы и вечная жвачка ареки, делающая его губы красными, – вот все, что нужно анамиту. Невежество, постоянные поборы чиновников, привычка к наказаниям сделали этот народ забитым и трепещущим перед властями.

Французы ведут себя в "лучших" колониальных традициях. Мысль о том, что они захватили чужую землю и нарушили веками отлаженное бытование многим из них даже в голову не приходит:

И Неверле, кавалерийский офицер, окончивший Сен‑Сирское училище, и Робен, политехник, служивший в артиллерии, были очень милые, любезные люди, что не мешало, однако, одному из них относиться к анамитам с тем презрением и даже жестокостью, которые с первых дней поразили Володю и заставили его горячо спорить с одним из своих хозяев. Поводом послужила возмутительная сцена.

Как‑то Неверле, красивый, изящный брюнет, представитель одной из старых дворянских фамилий (чем молодой человек особенно гордился), пригласил Ашанина погулять. Они вышли и вместе с ними породистая большая собака из породы догов, принадлежащая Неверле. Вышли за город, направляясь к китайскому городу. Молодой француз рассказывал Володе о том, как скучает он в Кохинхине после Парижа, откуда уехал сюда только затем, чтобы подвинуть свое производство и потом вернуться назад. Вдруг поручик увидал анамита‑водоноса, идущего по дороге, и со смехом уськнул своему догу. Тот бросился на анамита и вцепился в его ляжку. Поручик захохотал, но, заметив изумление на лице Ашанина, тотчас же отозвал собаку, и испуганный анамит, кинув злобный взгляд на офицера, пустился бегом со своими ведрами.

Несколько времени оба спутника шли молча. Володя был полон негодования, поручик был несколько сконфужен. Наконец, он проговорил:

– Это такие канальи, что их нисколько не жалко… И мой Милорд очень любит их хватать за ляжки, это для него одно из больших удовольствий… Если бы вы знали, как эти варвары жестоки…

И он стал рассказывать, как анамиты вырезывали небольшие французские посты и не давали никому пощады...

Хоть французский режим был несравненно лучше своего, тем не менее он был чужой, и это была одна из главнейших причин, почему анамиты восставали против завоевателей. Володе рассказывали, что анамиты храбро и стойко защищались во время войны с французами. Попавшиеся в плен, они равнодушно умирали, если их расстреливали озверевшие солдаты… Вместо милосердия как единственного средства, чтобы расположить народ в свою пользу, победители после битв добивали раненых, и Ашанину во время его пребывания к Кохинхине не раз приходилось слышать в кафе, как какой‑нибудь офицер за стаканом вермута хвастал, что тогда‑то повесил пятерых ces chiens d’anamites1, как его товарищ находил, что пять – это пустяки: он во время войны десятка два вздернул… И все это рассказывалось шутя, при общем смехе, точно самое обыкновенное дело.

Нечего и говорить, что и анамиты платили той же монетой и с начала войны питали ненависть к пришельцам, и когда мир был заключен, мандаринам и влиятельным людям, у которых, благодаря господству французов, все‑таки значительно терялось влияние и главное – доходы, легко было поднять к восстанию против пришельцев, завладевших страной, невежественный, но полный патриотизма народ.

Вскоре в повествовании появляется и описание реальных боевых действий, неотъемлемой частью которых являются те самые канонерские лодки:

Благодаря любезному разрешению адмирала Бонара побывать внутри страны и видеть все, что хочет, Ашанин вскоре отправился в Барию, один из больших городов Кохинхины, завоеванной французами. Почти все анамитские города и селения стоят на реках, и потому сообщение очень удобное. Ежедневно в 8 часов утра из Сайгона отправляются в разные французские посты и города, где находятся гарнизоны, военные канонерские лодки, неглубоко сидящие в воде, доставляют туда провизию, почту и перевозят людей.

По широкому Донаю и по бесчисленным его протокам шла канонерка узлов по шести в час. Командир ее, лейтенант, милый и любезный моряк, совсем непохожий по своим взглядам на пехотных офицеров, не без горького чувства рассказывал Ашанину о том, как жестоко велась война против анамитов, и не удивлялся, что теперь, после мира, снова приходится «умиротворять» страну.

Пусто было на реке и в протоках: ни одной лодки, ни одной джонки. И маленькая канонерка с большим боковым орудием, заряженным картечью, попыхивая дымком, подвигалась вперед среди берегов, то покрытых гущей деревьев, то оголенных, с выжженными на далекое пространство рисовыми полями.

– Это все анамиты уничтожили, чтобы не досталось нам! – заметил лейтенант и, помолчав, неожиданно прибавил: – Грустно все это видеть… Пришли мы сюда, разорили край… вели долгую войну против людей, которые нам ничего дурного не сделали… Наконец, завладели страной и… снова будем ее разорять… И сколько погибло здесь французов!.. Все наши госпитали переполнены… Лихорадки здесь ужасны… в три дня доканывают человека… И, подумаешь, все это делается в угоду одного человека, нашего императора…

Оказалось, что моряк был не особенно преданным бонапартистом и, как узнал Ашанин из беседы, послан был в Кохинхину как подозрительный человек.

К вечеру канонерка подошла к Барии, находящейся у реки того же названия и составляющей главный пункт у западной границы французской колонии. Прежде тут был большой город, но во время войны французы сожгли его, оставив нетронутой одну деревню анамитов‑католиков. Теперь французы все помещаются в форте и в деревне, и помещаются очень плохо. Начальник барийского гарнизона, он же и начальник провинции, принял Ашанина с чисто французской любезностью и предложил ему поместиться у поручика‑префекта.

Володя провел в Барии три дня и успел увидать, каким лишениям подвергались и офицеры и солдаты, и как скверно жилось французскому воинству.

В боевых действиях против анамитов принимают участие специально доставленные сюда отряды из далеких этнических групп, прием хорошо узнаваемый по многим современным событиям:

Кроме французских солдат, одетых в темно‑синие куртки и белые широкие, стянутые у ног штаны и в анамских шляпах на головах, тут были темнокожие тагалы в пестрых, светло‑синих рубахах и таких же штанах, с несколько выкаченными глазами и толстыми губами, добродушные на вид люди, молчаливо покуривавшие сигары и с недоумением поглядывающие на берега чужой страны, куда их неизвестно почему перевезли вдруг с родного острова и теперь везут для усмирения таких же туземцев, как и они сами. Были тут и нанятые воины‑китайцы. Из своих широких национальных балахонов попавшие в форменный костюм, придуманный для них французами, – темно‑синюю рубаху с красной петличкой, со спрятанными косами, они представляли собой довольно жалкий вид: амуниция на них сидела как‑то неуклюже, а ружья и пики, которыми они были вооружены, казалось, составляли для них не особенно приятную обузу.

У всех этих цветных войск офицеры были, конечно, европейцы. Полуротой китайцев командовал французский поручик, а при тагалах были испанские офицеры. Испанцы резко отличались от веселых и крикливых французов своей чопорной и важной флегмой.

Анамиты, следуя тактике, очень похожей на ту, которую применяли русские в 1812 г., завлекали противника вглубь страны, уклонялись от генерального сражения и наносили врагу урон полупартизанскими методами:

Усталые солдаты едва успели закусить, как по ту сторону протока раздались выстрелы и несколько картечей перелетели через головы. Тотчас же были выдвинуты к берегу два орудия, и из них стали пускать бомбы наудачу, так как за высоким широколистым камышом, густо покрывавшим берега, ничего не было видно. Несколько офицеров влезли на деревья с биноклями в руках и с деревьев увидали толпы анамитов и насчитали до двадцати фальконетов.

Здесь мы видим, что у местных на вооружении имеется хоть и устаревшее, но огнестрельное оружие - фальконеты. Такие мелкие пушки часто устанавливались в Европе XVII-XVIII вв. на судах как речных пиратов (казаков), так и государственных сил, противодействовавших разбойникам. Откуда они у "диких" анамитов - Бог весть. Впрочем, как уже было сказано, не брезговали защитники своего отечества и стрельбой из луков:

Володя взглянул, услыхавши легкое жужжание, и увидал, как стрела впилась в землю.

– Эти варвары отлично ими действуют. Я видел анамитов, которые из большого, тяжелого лука с необыкновенно тугой тетивой в одну минуту пускали до двадцати стрел… На 300 шагов при безветрии они пробивали дюймовую доску и улетали далеко… Вдобавок стрелы эти напитываются каким‑то ядом.

Есть у анамитов и крепости, способные выдержать штурм французской армии. Правда, они предпочитают не дожидаться конца осады, а вовремя исчезать по тайным тропам, применяя в окрестностях тактику выжженной земли:

Всю ночь анамиты не давали покоя саперам, строившим мост. Утром он, наконец, был готов, и приехавший со свитой адмирал Бонар первый переехал его во главе отряда. Но анамитов не было. К досаде французов, они исчезли, скрывшись по знакомым им тропинкам и переправившись по бесчисленным протокам, изрезывающим страну.

Опять по топям, по густым рисовым полям усталый отряд двигался к Го‑Конгу. Шел день, шел другой – и не видали ни одного анамита в опустелых, выжженных деревнях, попадавшихся на пути. Днем зной был нестерпимый, а по вечерам было сыро. Французские солдаты заболевали лихорадкой и холерой, и в два дня до ста человек были больны.

На третий день, наконец, вдали увидали го‑конгские укрепления и зарево пожара. Гул канонады доносился оттуда.

Это канонерские лодки бомбардировали с реки форт, а другой отряд выжигал деревни.

– Наконец‑то мы этих каналий поймаем. Они, верно, в форте! – громко говорил адмирал, обращаясь к штабным.

Но – странное дело! – отряд уже был близко, а из укреплений не стреляли. Авангард, с которым был и Ашанин, подошел к Го‑Конгу, большому форту, выстроенному на холме, окруженному рвами и командующему местностью и имеющему 300 метров по фасу и 85 амбразур и… там не было никого… Все пусто. Внутри форта было 40 блиндированных казарм… Солдаты бросились осматривать их и скоро торжественно привели трех стариков.

Приехал в форт и адмирал, раздраженный и сердитый. Он надеялся переловить всех анамитов живьем, и… вместо этого три старика.

Французская армия в книге показана дезорганизованной и явно уступающей тем, кого там называют "инсургентами". Каким образом европейцам, всё-таки, удалось установить контроль над этой территорией, в книге Станюковича умалчивается, так как Володя Ашанин, разочарованный в военной романтике, сразу после завершения речного рейда возврашается на корвет "Коршун".

По прочтении этих отрывков складывается впечатление, что Амман в середине XIX в. населяли не "только что слезшие с дерева" полуобезьяны, а вполне знакомые со многими достижениями цивилизации люди, возможно даже колонисты, пришедшие с севера, на несколько десятилетий раньше французов. Их отставание от французов в военной технике было не таким уж и большим. Возможно, уровень их развития не слишком отличался от того, на котором еще за полстолетия до описываемых событий находилась Россия. Поражение в Крымской войне является тому косвенным подтверждением: мужество защитников Севастополя, как и отвага анамитов, оказались недостаточными факторами для сдерживания колонизаторов.