Amore
Lₐwᵣₑ𝚗.Первая тренировка оказалась настоящим пиздецом. Чонгук и так был вымотан после всего, что произошло за последние дни. Он пришёл вечером, сразу после пар. В зале уже вовсю работали боксёры — тяжёлые удары по грушам, резкие выдохи.
Он только переступил порог, как услышал низкий, ледяной, совершенно безжалостный голос:
— Бейте сильнее, блять! Сильнее, я сказал! Что за хрень вы вытворяете?! Какие нахуй позы?! Обратно в стойку! Быстро!
Кровь в жилах Чонгука буквально застыла. Он медленно поднял глаза.
На ринге стоял Тэхён в чёрной майке и тёмных штанах. Пот блестел на ключицах и предплечьях, ткань прилипла к телу, обрисовывая рельеф. Взгляд был злым, острым, почти жестоким. Он ходил между бойцами, резко поправлял руки, иногда слегка подсекал ногой, заставляя принимать правильное положение. Каждый его жест кричал: «Я здесь главный. И я не потерплю слабости».
Чонгук замер, не в силах отвести глаз. Сердце колотилось где-то в горле.
— О, Чонгукиии! Ты пришёл!
Громкий, радостный голос Чимина ударил почти в самое ухо. Чонгук вздрогнул. Чимин стоял рядом с широченной улыбкой до ушей и сразу обхватил его за плечи.
Это было достаточно громко, чтобы Тэхён обернулся.
Их взгляды столкнулись.
Злой, тяжёлый, тёмный взгляд тренера на секунду задержался на Чонгуке. И в этой секунде воздух стал густым, почти невозможным для дыхания. У Чонгука перехватило горло. Он почувствовал, как от этого взгляда у него подкашиваются колени и одновременно вспыхивает лицо.
«Блять…»
Чимин продолжал крутиться вокруг него, совершенно не замечая напряжения:
— Я так рад тебя видеть! Сегодня твоя первая тренировка, так что не волнуйся слишком сильно. Тренер сегодня особенно злой, поэтому просто не обращай внимания на его голос. Он всегда такой, когда бесится.
— А… почему он злой? — тихо спросил Чонгук, всё ещё чувствуя на себе этот взгляд.
— Что-то по работе, наверное. Не знаю точно. Главное — не попадайся ему на глаза лишний раз, пока не остынет.
— Долго будете без дела стоять?! — резко рявкнул Тэхён через весь зал.
Чонгук буквально подпрыгнул. Впервые этот голос был направлен… почти на него. Он быстро кивнул Чимину и почти бегом направился в раздевалку.
Переоделся в чёрные шорты и майку, вернулся. И только тогда заметил, что кроме него пришло ещё несколько новеньких — такие же худые, растерянные. Стало чуть легче. Он был не единственным «неудачником» здесь.
Тренер Пак (тот которого представляли раньше) подошёл к Тэхёну:
— Так, Тэхён, я возьму Чонгука под своё крыло. И вот тех троих с краю тоже. Тебе незачем с ними возиться.
Тэхён даже не посмотрел на него. Голос был спокойным и абсолютно ледяным:
— Чонгука буду тренировать я.
Пак нахмурился.
— Но тебе это невыгодно. Он ещё даже не качался нормально. На ринг его ещё год нельзя будет ставить.
Тэхён медленно повернул голову. Взгляд стал совсем холодным, в нём мелькнуло что-то тёмное, собственническое.
— А я и не собираюсь его туда пускать.
Чонгук стоял в нескольких метрах и пытался не дрожать. И не краснеть. Особенно когда Тэхён вдруг резко повернулся именно к нему и рявкнул:
— И долго ещё будешь к полу клеиться?! Иди ко мне. Сейчас же. Будем работать.
Чонгук не ожидал, что к нему обратятся так прямо. Он быстро подошёл. Тэхён не особенно грубо, но очень уверенно взял его за запястье и повёл за собой — мимо всех, вверх по чёрной лестнице на второй этаж, в маленький отдельный зал с зеркалами, гантелями и двумя беговыми дорожками.
Шум основного зала стал глуше. Теперь они были почти наедине. В маленьком зале было тихо, только гудение лампы под потолком и тяжёлое дыхание Чонгука.
Тэхён отпустил его запястье и встал напротив, скрестив руки на груди. Взгляд тяжёлый, внимательный, почти ощупывающий.
— Будем тебя качать с нуля. Приседания. Пятьдесят. Без остановки.
Чонгук вытаращил глаза.
— Пятьдесят?! Это слишком много для первого раза!
Тэхён медленно приподнял одну бровь. Голос стал тише, но от этого только страшнее:
— Моё слово — твой закон. Делай, что я сказал. Или можешь сразу уходить и не возвращаться.
Чонгук сглотнул и молча встал в позицию. Начал приседать. Уже к двадцатому разу ноги дрожали, к тридцатому горели, к сороковому он уже дышал через рот и чувствовал, как пот стекает по спине. Тэхён ходил вокруг него медленно, хищно.
— Техника неправильная. Колени слишком сильно уходят внутрь. Смотри.
Он встал рядом, почти вплотную, и показал сам — идеально, глубоко, с идеальной осанкой. Потом вернулся к Чонгуку, положил горячие ладони ему на бёдра снаружи и слегка надавил, поправляя положение. Прикосновение жгло сквозь тонкую ткань шорт.
— Вот так. Чувствуешь разницу? Не закрывай колени. Держи спину прямой. Ещё десять.
Чонгук едва не сбился с ритма. Руки Тэхёна на бёдрах — горячие, сильные — отвлекали, заставляли сердце биться быстрее.
После приседаний — отжимания. Потом бег кругами по маленькому залу. Потом беговая дорожка на высокой скорости. К концу Чонгук был мокрым насквозь: майка прилипла к телу, волосы тёмные от пота, щёки пылали, грудь тяжело вздымалась. Он стоял полуголый — майку давно стянул, остались только шорты, сидящие опасно низко на острых тазовых косточках.
Тэхён протянул ему бутылку воды. Чонгук жадно выпил половину.
— Ты слабый, Гук, — спокойно сказал Тэхён, глядя на него сверху вниз. — Твоё тело сейчас не готово даже к настоящей боксёрской нагрузке.
Чонгук резко поднял голову. Глаза блестели от усталости и упрямства.
— А Я ХОЧУ ЗАНИМАТЬСЯ БОКСОМ! И ВЫЙТИ НА БОЙ!
Тэхён чуть склонил голову. В уголках губ мелькнула тёмная полуулыбка.
— Много хочешь. Значит, будешь пахать вдвое больше. Я скину тебе рацион. Будешь есть строго по нему. И смотри мне… не вздумай пропускать тренировки. Наказание — тридцать кругов по всей площади зала.
Чонгук чуть не поперхнулся водой.
— Сколько?!
Тэхён усмехнулся шире. Совсем опасно. В глазах мелькнуло что-то тёмное, почти голодное.
— Пятьдесят. И мне плевать, как ты будешь их выдерживать. Должен сделать — значит, сделаешь. И ещё. Переодеваться будешь не в общей раздевалке. В моём кабинете.
Чонгук нахмурился.
— Почему я должен переодеваться у тебя?
Тэхён сделал шаг ближе. Голос стал ниже, почти рычащим:
— Потому что я так хочу. И в общую раздевалку тебе вообще лучше не заходить. Там голые тела. Много. Мужские. Не хочу, чтобы ты там ошивался.
Чонгук вспыхнул, но всё равно язвительно прищурился:
— А если я зайду? И не послушаюсь?
Тэхён резко подался вперёд. Одной рукой упёрся в стену рядом с головой Чонгука, второй слегка, но очень ощутимо сжал его подбородок. Горячее дыхание коснулось губ.
— Блять… — тихо, опасно прорычал он. — Не зли меня. Получишь так, что уйдёшь отсюда с синяками на заднице. И ходить нормально неделю не сможешь. Понял, маленький?
Чонгук смотрел на него снизу вверх — мокрый, красный, дрожащий от усталости и чего-то гораздо более горячего. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно было в тишине зала. Он чувствовал, как пальцы Тэхёна сжимают подбородок, как горячее дыхание обжигает губы, как тёмные глаза смотрят прямо в душу — тяжело, собственнически, не отпуская.
И впервые за весь вечер не смог выдавить ни слова. Только кивнул.
Очень послушно.
Тэхён стоял совсем близко. Слишком близко. Пот ещё блестел на его ключицах, майка прилипла к груди, обрисовывая каждый мускул, а голос был низким и абсолютно непререкаемым:
— Душ там тоже есть. Мой. Ты ходишь только туда. Там никого нет. Кроме меня.
Чонгук сглотнул. Горло внезапно стало сухим, как наждачная бумага.
Значит… они будут наедине. В любой момент Тэхён сможет просто открыть дверь и войти. Увидеть его мокрым. Голым.. От этой мысли по позвоночнику сладко и страшно пробежала дрожь, отдаваясь где-то внизу живота.
— Но…
— Никаких «но», — отрезал Тэхён. Глаза потемнели, стали почти чёрными. — Иди в душ. И оденься уже. Хватит так ходить. Раздетый. Мокрый. На виду у всех.
Чонгук вспыхнул до корней волос. Быстро натянул футболку обратно, чувствуя, как ткань липнет к влажной коже. Тэхён развернулся и молча повёл его за собой — не хватая за руку, но так, что Чонгук чувствовал его присутствие каждой клеточкой кожи. Они прошли в более тихую часть второго этажа. Здесь почти не было слышно основного зала. Только приглушённый гул и запах…
Запах Тэхёна.
Чистый, глубокий, чуть древесный и очень мужской. Он висел в воздухе так густо, что дышать стало труднее. Две небольшие комнаты: одна — личная раздевалка с диванчиками и столом, вторая — душевая. Всё строгое, тёмное, пахнущее только им.
Тэхён остановился, достал из кармана связку ключей и протянул один. Металл тускло блеснул в свете лампы.
— Вот. Ключ от кабинета. Отныне переодеваешься и моешься только здесь.
Чонгук взял ключ дрожащими пальцами. Металл ещё хранил тепло чужой ладони. Он сжал его, чувствуя, как острые края впиваются в кожу.
— Ты… ты мне так доверяешь? Свой кабинет?
Тэхён резко шагнул вперёд. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Голос стал тише, опаснее, почти рычащим:
— Не мели ерунду. Или хочешь, чтобы я тебя прибил, если увижу хоть один чужой взгляд на тебя? Маленький… не играй с моей ревностью. Места не хватит. Ни тебе. Ни тому, на кого ты посмотришь слишком долго.
Чонгук задрожал. По-настоящему. Внутри всё сжалось в тугой узел — страха и чего-то горячего, тяжёлого, сладкого возбуждения.
Тэхён уже вёл себя так, будто имел на него права. Будто Чонгук был его. Хотя они были… никем. Просто тренер и ученик. Просто мужчина, который прижал его к зеркалу и обещал нагнуть. И другой мужчина, который до сих пор чувствовал эти слова кожей.
Чонгук вспыхнул от злости и чего-то гораздо более горячего. Он резко поднял руку, чтобы оттолкнуть Тэхёна.
Не успел.
Тэхён молниеносно перехватил его запястье, развернул и вжал тыльной стороной ладони в стену рядом с головой. Сильно. Собственнически. Тело навалилось ближе — горячее, влажное от пота, тяжёлое. Чонгук оказался полностью перекрыт им. Тэхён наклонился к самому уху. Голос стал совсем низким, жёстким, без единой шутки:
— И я не шучу. Я вызвал тебе такси. Оплатил. Оно уже внизу. И попробуй, блять, в него не сесть. Попробуй пойти куда-то ещё. Я узнаю.
Он ещё секунду держал его прижатым — достаточно долго, чтобы Чонгук почувствовал, как бешено колотится чужое сердце, как напряжены мышцы руки, как горячо дыхание на шее. Потом резко отпустил и, не говоря больше ни слова, вышел, хлопнув дверью.
Чонгук остался один.
Спиной к стене. С ключом, впивающимся в ладонь. С бешено колотящимся сердцем и стояком, который снова предательски давал о себе знать после всего этого. Ноги дрожали. Губы дрожали. Он медленно сполз по стене немного вниз и закрыл лицо руками.
«Какого хуя…»
И впервые за весь вечер понял, что играет уже совсем не он.