Amore

Amore

Lₐwᵣₑ𝚗.

Чонгук словно забыл, как дышать. Тэхён стоял почти вплотную, ещё не касаясь его, но расстояние между ними было настолько ничтожным, что казалось, даже воздух не выдерживал этого напряжения. Места было слишком мало.


— З-здравствуйте… — вырвалось совсем тонко, почти шёпотом.


Тэхён тихо хмыкнул. От этого низкого звука Чонгук невольно напрягся, ощущая, как внутри всё переворачивается от одного лишь присутствия мужчины. Но Тэхён словно ничего не заметил. Он отошёл к соседнему умывальнику, включил воду и неторопливо намылил длинные пальцы, будто Чонгука рядом вовсе не существовало.

Чонгук так и застыл, не в силах ни уйти, ни пошевелиться. Просто смотрел. На профиль. На то, как капли стекают по запястью, по венам, по длинным пальцам. На то, как идеально сидит этот чёрный костюм — по широким плечам, по узкой талии, по бёдрам.

Тэхён перекрыл воду, неторопливо вытер руки бумажным полотенцем и только потом повернулся к Чонгуку. В его взгляде скользнула ленивая насмешка, а на губах появилась едва заметная ухмылка.

— Зайка, — протянул он, чуть склонив голову набок. — В этот раз хотя бы без прыжков обойдёмся?


Чонгук вспыхнул до самых кончиков ушей. В голосе Тэхёна смешались ласка и откровенная насмешка. От этой интонации внутри всё стянулось в тугой узел, а слова застряли где-то в горле.

— Н-ну… больше не буду. Вы же меня тогда напугали…

Тэхён сделал шаг навстречу. Медленный, намеренный. Ботинки глухо цокнули по плитке, и Чонгук невольно проследил за движением мужчины, прежде чем снова поднять взгляд.

— М-м-м. Ну, в таком прикиде, в каком ты был… — протянул Тэхён.

Он провёл кончиком пальца по нижней губе — Чонгук поклялся бы чем угодно, что это был самый грязный намёк в его жизни,

Затем чуть склонил голову, и в уголках его губ появилась знакомая, до невозможности самодовольная усмешка.

— А ты, зайка, всегда так эффектно падаешь в чужие объятия или мне одному досталась такая честь?

— Хватит меня смущать!! — почти взмолился Чонгук, отступая.


Тэхён только усмехнулся и сделал ещё один шаг. Чонгук отступил — и лопатки коснулись холодной стены. Расстояние между ними стало опасно маленьким. Дыхание Тэхёна уже оседало на губах — тёплое, с лёгким запахом виски и мяты. Воздух в уборной стал густым, горячим, тяжёлым. Казалось, ещё секунда — и он заискрит.


— Ты знал, — тихо, почти мурлыча, произнёс Тэхён, — что волк сначала догоняет зайцев… а потом заставляет их подчиняться?


Чонгук дрожал всем телом. Смотреть в эти тёмные глаза было невозможно — и необходимо. Тэхён прижал его к стене корпусом, не касаясь до конца, но достаточно близко, чтобы Чонгук чувствовал жар чужого тела, твёрдость мышц под рубашкой и опасность. Настоящую. Такую, от которой хотелось бежать — и остаться. Одновременно.


И Чонгук не выдержал. Качнулся вперёд — бёдра скользнули по бёдрам Тэхёна, коротко, судорожно, — и из горла вырвался тихий, беспомощный ох. Щёки вспыхнули. Он замер, прижатый к стене, не в силах ни отстраниться, ни отвести взгляд. А Тэхён только наклонился ближе — медленно, неотвратимо, — и в тёмных глазах плеснуло что-то, от чего у Чонгука перехватило дыхание.


Флешбек:


Тот вечер.


Они с Хосоком рубились в карты почти до трёх ночи. В конце концов Хосок окончательно сдался и рухнул спать, оставив Чонгука в одиночестве.

Именно тогда на него внезапно напало до безумия сильное желание съесть что-нибудь сладкое. Терпеть не было сил, поэтому Чонгук решил пробраться на кухню.

Переодеваться он не стал. Просто натянул любимую длинную чёрную футболку, которая едва прикрывала бёдра, и оставил на левом бедре тонкий чёрный гартер. Привычная деталь образа, о которой он даже не задумывался. Хосок давно перестал обращать на неё внимание.


Спустился с третьего этажа босиком. В гостиной горел свет, но он не обратил внимания. На кухне было темно. Чонгук щёлкнул нижней подсветкой и поставил стул к высокому шкафу. Первый раз чуть не навернулся — ножка поехала.


— Блять… главное не упасть…


Со второго раза получилось. Он потянулся к самой верхней полке, где Хосок прятал самые вкусные конфеты, — и тут из темноты донёсся низкий, сонный голос:


— Уляя… кто это у нас тут ворует сладости?


Чонгук замер на стуле, обернулся — и чуть не умер.


Ким Тэхён. В домашних чёрных штанах и расстёгнутой рубашке. Растрёпанные волосы. Сонный, но уже хищный взгляд. Он стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Чонгука так, будто тот был самым интересным, что он видел за последние месяцы.

— Мм… а ты тот самый Чонгук? — Тэхён медленно приближался.


— Племянник много о тебе рассказывал. Который по ночам, как заяц, ворует сладости. И ещё в таком… откровенном прикиде.


Чонгук сгорал от стыда. Футболка задралась ещё выше, гартер чётко выделялся на белой коже бедра — чёрная тонкая полоска, от которого у Тэхёна дёрнулся кадык. Он нагло пялился на бёдра Чонгука — без стеснения, будто имел полное право смотреть.


— А… вы не о том подумали…


— И о чём же я должен подумать? Ммм?


Голос был таким, что ноги стали ватными. Чонгук отшатнулся — и стул качнулся. Он вскрикнул, полетел вниз… и в следующее мгновение уже сидел верхом на Тэхёне.

Тэхён рванулся вперёд в ту же секунду — поймал, подхватил, прижал к себе, — но удержать равновесие не смог, и они рухнули на пол вместе.

Чонгук приземлился сверху, оседлав его, и задница впечаталась ровно туда — в пах, в твёрдое, горячее, — так, что между ними не осталось ни воздуха, ни ткани, только это одно ощущение.


Тэхён тихо выругался сквозь смех:

— Боже… ты уж точно заяц. Прыгаешь со стульев. Мм, мышонок… тебе удобно?


Чонгук осознал, где именно сидит, — и вспыхнул так, что стало больно. Под ним всё ещё было твёрдо.


— Простите!!


Он вскочил мгновенно, готовый провалиться сквозь землю. Тэхён медленно поднялся, всё ещё улыбаясь, отряхнул штаны.


— Хочешь сладкого? Дай достану. Леденцы любишь, маленький?


Чонгук красный. О каком леденце он говорил? Блять. Чонгук хотел себя прибить, блять, о чём он думает… сука

Тэхён легко достал коробку, но когда протягивал её, взгляд стал серьёзным, тёмным. Чонгуку от этого взгляда стало плохо — сладко, страшно.


— Знал, что сладости зайчикам надо заслуживать? — тихо спросил Тэхён, подходя почти вплотную.

— Слушать папочку своего?


Чонгук потерял дар речи. Ноги больше не держали. Тэхён наклонился ещё ближе. Губы почти касались его губ.


— Я тебя испугал, да? В следующий раз не ходи в таком виде… Вдруг что… — он сделал паузу, и уголок губ дрогнул, — …упаду. А ты опять прямо в член мне приземлишься. Зайцы они такие, да?


Чонгук издал какой-то невнятный звук — не то всхлип, не то «простите» — и покраснел так, что уши запылали.


— А я бы не отказался, — добавил Тэхён почти шёпотом, вкладывая конфеты в дрожащие пальцы Чонгука. — В следующий раз падай так же. Мне понравилось.


Он отступил. А Чонгук пулей взлетел обратно на третий этаж, готовый сгореть от стыда и возбуждения.


Конец флешбека.


Чонгук дрожит, посмотрев на Тэхёна. Тот вдруг хмурится — внимательно — и взгляд его падает на лицо младшего. На синяк под глазом, который тональный крем уже не скрывал: потёк от воды, растёрся, обнажил фиолетово-жёлтое пятно.


Тэхён мрачнеет. Улыбка исчезает. Чонгук чувствует это и отпускает — отступает, отводит взгляд, пытается сбежать.


Тэхён не повышает голос. Просто говорит — тихо, ровно, так, что становится страшнее любого крика:

— Не отпускай. Смотри на меня.


И берёт его лицо — длинными пальцами за подбородок, чуть сжимает, поднимает. Не грубо. Так, что не вырваться.

— Кто это сделал?


Пауза. Взгляд не отпускает.


— Имя.


Чонгук пытается оттолкнуть — ладонями в грудь, слабо, неубедительно.


— Не важно. Оставьте меня.


Он толкает сильнее. Тэхён подаётся — на полшага, не больше — и отходит. Даёт ему воздух. Взгляд не меняется. Требовательный.

— Я не отстану. Скажи мне кто.


Чонгук истерит — голос срывается, руки трясутся, глаза горят:


— ВАМ ТО ЧТО?! ВЫ МЕНЯ ВИДИТЕ ОДИН РАЗ НА МИЛЛИОН! Не делайте из себя милого дядю, который спасёт! Мне не нужна ваша помощь!


Он крикнул — и вылетел за дверь, хлопнув так, что задребезжали светильники.


И только в коридоре, у стены, сполз по ней вниз, сел на пол, обхватил колени. Слёзы потекли сами — горячие, обидные. Он кусал губу, чтобы не выть в голос.


«Он никто мне. Совсем никто. А я… я так и останусь слабым. Слабый, ничтожный, хрупкий. Которого бьют. Которого не спасают. Которого никто не выберет».



Report Page