Amore
Lₐwᵣₑ𝚗Машина остановилась у огромного особняка. Фонари разливали тёплый свет по фасаду, у входа уже толпились люди в дорогих костюмах. Чонгук ненавидел всё это до тошноты. Единственное, что хоть немного согревало, — это дом Хосока. Здесь он провёл почти всё детство.
Он вышел из машины и остановился, ожидая родителей. Те застряли внутри. Снова. Наверняка опять лижутся, как подростки. Чонгук отвернулся с гримасой отвращения — и резко вздрогнул, когда тяжёлая рука легла ему на плечо.
— БЛЯТЬ! — вырвалось само.
Он обернулся и увидел широченную улыбку Хосока.
— Блять, ты ебанутый, Хо? Ты чего так пугаешь?!
Хосок рассмеялся громко, по-доброму, и легонько толкнул его в плечо.
— А я так захотел. Тебе так и надо, бро.
Чонгук не сдержал короткий стон боли. Хосок сразу застыл. Улыбка сползла.
— Он тебя опять? — тихо, серьёзно. — Чонгук?
Чонгук не ответил. Не смотрел. Они оба знали. Уже давно. Хосок вздохнул и чуть ближе наклонился, голос стал совсем тихим, почти шёпотом:
— Я тебе говорил. Приходи ко мне. Ночевать. Жить. Квартира всегда открыта. И этот дом тоже. Ты не обязан там оставаться, слышишь? Никто не обязан.
Чонгук молчал. Он приходил ещё несколько раз, пока однажды ночью не столкнулся с Ким Тэхёном на кухне. После той неловкой ситуации он больше не оставался на ночь. Ведь выяснилось, что Хосок — племянник того самого Ким Тэхёна.
— Держись, — тихо добавил Хосок, сжав его плечо. — Двери открыты. Всегда. И я серьёзно.
Они зашли внутрь. Хрусталь, дорогие скатерти, запах дорогих духов и шампанского. Хосока сразу обступили с поздравлениями в адрес отца. Чонгук вместе с родителями подошёл к имениннику — Ким Чиёну.
Мать выдавила сладкую улыбку:
— Мы всей семьёй тебя поздравляем. Пусть миллионы сами копают тебе в карман.
Чиён только криво усмехнулся. Потом перевёл взгляд на Чонгука. Голос стал мягче, почти тёплым:
— Ты растешь прямо по часам. Как ты, а?
— Я в порядке, дядя, — Чонгук улыбнулся чуть искреннее, чем обычно.
— Приходи к нам в следующую субботу. Будем смотреть фильм. Как раньше.
Чонгуку стало тепло. Семья Хосока всегда принимала его почти как своего. И это бесило его мать до бешенства.
Как только они отошли, она прошипела:
— У тебя что, своего дома нет? Ты никуда не пойдёшь!
— А я тебя не спрашивал, что мне делать, — отрезал Чонгук.
Отец холодно бросил:
— Не дерзи матери.
— Знаете, а мне так насрать на ваше мнение.
Чонгук взял с подноса бокал шампанского и залпом сделал большой глоток. Мать уже открыла рот, чтобы заорать, но в этот момент зал будто замер.
Стучали ботинки.
Ким Тэхён вошёл так, будто весь особняк принадлежал ему. Чёрные волосы идеально уложены, чуть длиннее, чем обычно, падают на лоб. Тёмный, почти чёрный костюм сидит безупречно, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. Белая рубашка расстёгнута на две пуговицы, видна ключица и намёк на грудь. В одной руке — ключи от чёрной Теслы, в другой — небольшой подарочный пакет. Он шёл уверенно,с той самой опасной харизмой, от которой у Чонгука подкосились ноги.
«Боже…» — только и успел подумать Чонгук. Сердце колотилось так сильно, что звенело в ушах. Он смотрел и не мог оторваться. Этот мужчина был как грех в человеческом обличье.
Отец Чонгука фыркнул сквозь зубы:
— Боже… этот ещё припёрся.
Если бы он знал, о чём сейчас думает его сын, он бы придушил его прямо здесь. А Чонгук, наверное, даже не стал бы сопротивляться. Особенно если бы это были руки Тэхёна.
Тэхён остановился напротив брата и криво усмехнулся:
— Вы не ждали, а я припёрся. Братик, я не мог не заглянуть.
Чиён ответил сухо:
— И тебе здравствуй. Надолго тебя занесло?
— Вот тебе подарочек от меня. Не бойся, там нет яда.
Отец Чонгука шагнул ближе, голос стал ядовитым:
— Ну да, ты же змея ядовитая. Не бери, Чиён.
Тэхён медленно повернул голову. Взгляд стал тяжёлым. Он смерил отца Чонгука с головы до ног — неспешно — и усмехнулся.
— А ты, как всегда, свой рот закрыть не можешь. Боже… какое же ты ничтожество. До сих пор завидуешь, да? Что я ушёл и стал тем, кем ты никогда не будешь. Даже в своих мокрых мечтах.
Отец побагровел, сжал кулаки:
— Ты… ты ещё смеешь…
— Смею. И буду сметь. Потому что ты жалкий. И все здесь это знают. Особенно твоя жена, которая прыгает на разные члены, пока ты строишь из себя святого.
По залу прокатился сдавленный вздох. Кто-то ахнул. Мать Чонгука побледнела, потом вспыхнула — и отвернулась, делая вид, что её это не касается. Но руки дрожали, и бокал в пальцах звякнул.
Отец Чонгука дёрнулся вперёд, готовый уже ебало набить, но Чиён резко поднял руку:
— Хватит. Оба. Этого спектакля достаточно. Спасибо за виски, Тэхён. Можешь остаться. Но веди себя прилично. Это мой дом. И мой праздник.
Зал загудел. Кимы в одном помещении уже много лет не стояли так близко. Ненависть всё ещё текла между ними.
А Чонгук вдруг почувствовал, как воздух стал тяжёлым. Потому что Ким Тэхён повернул голову. И посмотрел. Прямо. На него.
Взгляд тёмный чуть прищуренный. Такой, от которого по спине пробежал горячий холодок, а внизу живота сладко и стыдно сжалось. Чонгук замер с бокалом в руке. Дышать стало почти невозможно. В горле пересохло, пальцы на ножке бокала побелели.
Тэхён смотрел. И не отводил глаз.А потом уголок его губ чуть дёрнулся — едва заметно, почти незаметно. Но Чонгук увидел. И понял: это не случайность. Это приглашение. Или предупреждение. Или что-то ещё, от чего у него подкосились колени.
Бокал предательски дрогнул в пальцах — шампанское качнулось, едва не выплеснулось на манжету. Он поставил его на ближайший столик почти наугад, пальцы не слушались, и выдавил хрипло:
— Я… пойду в уборную.
Мать тут же вцепилась в его рукав — цепко, как клещ, ногти впились сквозь ткань.
— Прямо сейчас? Чонгук! Нет. Ты не вовремя выбрал. Нас и так опозорили, а ты ещё уходишь? Люди смотрят! Ты хоть понимаешь, как это выглядит?
Чонгук медленно выдохнул через нос. В висках стучало.
— Мам… отвали от меня. И так тошно.
Мать ахнула — театрально, громко, на весь зал. Приложила ладонь к груди, будто ей стало плохо.
— Блять… это позор… — прошипела она, оглядываясь. Впервые за весь вечер она переживала за свою тушку, а не за репутацию отца.
Отец прорычал низко, почти в самое ухо, так, чтобы никто больше не слышал:
— Дома тебе пиздец. Понял меня? Пиздец.
Чонгук его уже не слышал. Развернулся и пошёл. Спиной чувствовал этот взгляд..
Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. «Боже… я не могу…» Сердце колотилось так сильно, что Чонгуку казалось: его услышит весь зал — от этих ублюдков за столиками до официантов, снующих между гостями. Он старался держать лицо, не выдавать себя ни единым движением, но напряжение нарастало.
За спиной донёсся радостный голос Хосока:
— Дядя! Блять, ты реально пришёл!
Крепкие, искренние объятия. В ответ раздался короткий смешок Тэхёна. У них всегда были хорошие отношения. Даже когда Чиён и его младший брат были готовы перегрызть друг другу глотки, Хосок продолжал общаться с дядей так, словно ничего не произошло. Словно не существовало этих лет молчания, напряжённых взглядов через стол и той глухой ненависти, что годами копилась между старшими Кимами.
Дверь уборной хлопнула. Чонгук почти вбежал внутрь, резко включил холодную воду — до упора — и сунул под неё лицо и руки. Вода стекала по пальцам, а они тряслись. Ледяная, обжигающая, но не помогала. В зеркале на него смотрел красный, взъерошенный мальчишка с едва прикрытым синяком под глазом. И с стояком. Чётко видимым даже через чёрные брюки.
«Сука… от одного вида…»
Он прикусил губу до боли, до металлического привкуса. В голове роились грязные, сладкие картинки: как эти сильные руки хватают его за бёдра, разводят, тянут, прижимают, заставляют прогибаться. Как голос Тэхёна низко приказывает — не спрашивает, а именно приказывает. Как хочется быть разложенным. Здесь. Сейчас. На этой холодной плитке, среди кафеля и пара.
Он пытался отвлечься, умывался снова и снова, не замечая, как дверь тихо открылась и закрылась за его спиной. Не услышал шагов — только собственное тяжёлое дыхание и шум воды.
Поднял глаза — и чуть не отдал богу душу.
В зеркале за его спиной стоял Ким Тэхён.
Слишком близко.
— Привет, зайка… — низкий голос коснулся шеи горячим дыханием.
— Прости, если испугал.