Amore

Amore

Lₐwᵣₑ𝚗.

Чонгук сидел на старом скрипучем стуле посреди своей комнаты, развалившись по-хозяйски — ноги раскинуты, спина на спинке, одна рука свисает с подлокотника, вторая машинально тянется к пачке чипсов. Блондинистая голова медленно покачивалась из стороны в сторону в такт ударам на экране ноутбука. Два боксёра молотили друг друга в ринге — тяжёлые, потные, с рельефными мышцами, которые блестели под ярким светом софитов. Каждый удар отдавался в комнате глухим басом из динамиков, и Чонгук вздрагивал каждый раз. Он смотрел так, будто это был не матч, а единственный смысл его существования. Глаза горели, зрачки расширены, губы слегка приоткрыты. Он даже забыл про чипсы, которые механически жевал — пальцы замерли у рта с зажатым кусочком, соль таяла на подушечках.


— Сука… какие же они ахуенные, — прошептал он, чеша щиколотку босой ногой. Голос сорвался на низкий, хриплый выдох. Он даже не заметил, как подался вперёд, к самому краю стула, локти упёрлись в колени, а глаза впились в экран так, будто от этого зависела его жизнь.


По всей комнате висели постеры. Со стен смотрели легенды бокса — Тайсон с безумным взглядом, Али с поднятой перчаткой, кадры из фильмов, где мужчины с разбитыми лицами и горящими глазами стояли под дождём крови и пота. Пол был усыпан грязной посудой — тарелки с засохшими остатками еды, кружки с чайными кольцами на дне, пустые банки из-под энергетиков, носки, толстовки и какие-то тренировочные бинты, смотанные в тугой комок. Никто здесь не убирал неделями. Чонгуку было абсолютно похуй. Единственное, что сейчас существовало, — экран и мужчина, который появился в углу кадра.


Ким Тэхён — самый знаменитый тренер, попасть к которому мечтают тысячи, но удаётся лишь единицам. Всего пять процентов из ста получают шанс тренироваться под его руководством. Высочайшие стандарты, безупречная техника и абсолютный контроль. Он не терпит посредственности и требует от каждого ученика максимума..

Камера резко приблизила Тэхёна, и Чонгук забыл, как дышать.

Чёрный костюм. Расстёгнутая на две пуговицы рубашка. Острый кадык, который слегка двигался, когда мужчина сглатывал. Длинные пальцы спокойно лежали на груди, но от этого спокойствия становилось только хуже. Чонгук смотрел и чувствовал, как внутри всё сжимается — горячо, стыдно, почти больно. Горло пересохло. Внизу живота пульсировало так сильно, что он невольно сжал бёдра.

Он уже представлял.

Как стоит на коленях прямо посреди ринга. Как смотрит снизу вверх. Как открывает рот и медленно, глубоко принимает его. Как слюна стекает по подбородку, а Тэхён сверху смотрит спокойно и говорит тихо:

— Слабый. Никчёмный. И всё равно берёт.

Глубже. Жёстче. Пока ноги не начнут дрожать.

Год назад весь Сеул узнал, что Ким Тэхён — гей. И с тех пор эта мысль не отпускала Чонгука. Она жгла. Она делала всё только сильнее. Он представлял, как этот мужчина смотрит на него — не через экран, а по-настоящему. Смотрит так, будто уже знает, как Чонгук будет выглядеть на коленях. Как будет краснеть. Как будет просить ещё.

От этих мыслей становилось тесно в штанах. Щёки горели. И Чонгук не мог остановиться.

Чонгук сидел, не в силах отвести взгляд от экрана. Тэхён говорил что-то спокойное, низким голосом, и каждое движение губ отдавалось в паху тяжёлой пульсацией. Чонгук невольно начал двигать бёдрами — медленно, почти незаметно, вперёд-назад, будто пытался хоть чем-то унять это напряжение.

— Сука… — выдохнул он едва слышно. — Как же… хочется…

Член уже стоял так, что в домашних штанах было почти больно. Туго, горячо, невыносимо. Чонгук снова качнул бёдрами, сильнее, и тихий стон сорвался с губ. Он хотел этого Кима. Хотел так, что внутри всё скручивало. Хотел его голос над ухом, его руки на затылке, его член глубоко во рту, пока глаза не начнут слезиться.

Рука сама легла поверх ткани. Чонгук сжал себя через штаны и всхлипнул — тихо, жалко. На экране Тэхён чуть наклонил голову, и от этого простого жеста Чонгуку стало ещё хуже. Он прикусил губу до боли и, больше не сдерживаясь, запустил ладонь под резинку штанов и белья.

Горячий, полностью твёрдый, до предела. Чонгук обхватил себя и сразу начал двигаться — резко, жадно, в такт тому, как Тэхён говорил. Пальцы скользили по влажной головке, и каждый раз, когда он сжимал сильнее, перед глазами вспыхивало:

Хочу тебя. Хочу на колени. Хочу, чтобы ты смотрел, как я себя трогаю. Хочу, чтобы ты сказал открой рот.

— Тэхён… Тэхён… — стонал он сквозь зубы, уже не контролируя голос. Бёдра двигались навстречу собственной руке, всё быстрее, всё грязнее. Оргазм накрыл резко. Чонгук согнулся, задыхаясь, и кончил себе в ладонь, долго, до дрожи в бёдрах.

Он дрожащими пальцами схватил салфетку и вытер густое семя, но облегчения почти не было. Только злость. И ещё более острое, мучительное желание.

— Сука… — прошипел он. — Я хочу тебя Ким… ммм…

Не в силах усидеть, Чонгук сполз ниже, закинул ноги на сиденье стула и встал раком прямо там, на полу, перед ноутбуком. На экране Тэхён продолжал говорить — спокойно, уверенно, и от этого голоса внутри всё сжималось. Чонгук облизал два пальца, дотянулся назад и медленно, с силой вдавил их в себя.

— Ах… сука…

Кольцо мышц сопротивлялось, но он давил, пока пальцы не вошли полностью. Жар, растяжение, стыд — всё смешалось. Он начал двигаться, пытаясь найти угол, который даст хоть немного настоящего удовольствия. Но этого было мало. Слишком мало. До слёз. Он кусал губу, стонал в пол, толкался назад на собственные пальцы и представлял, что это не они — а Тэхён. Что это его пальцы. Его член. Что он держит Чонгука за бёдра и говорит тихо:

— Вот так. Глубже.

Слёзы действительно защипали глаза от беспомощности и желания. Чонгук ускорился, дрожа всем телом, и во второй раз кончил — уже почти без сил, с тихим, сломленным всхлипом, всё ещё глядя на лицо Тэхёна на экране.

Чонгук поднялся на дрожащих ногах. Колени подгибались, внутри всё ещё пульсировало после второго оргазма, а пальцы, которыми он себя растягивал, слегка саднили. Он остановился перед зеркалом, что висело над старым комодом.

Бледный. Худой. Синяк под глазом уже начинал желтеть по краям — фиолетово-жёлтое пятно, которое он пытался замазать тональником, но выходило только хуже. Чонгук осторожно коснулся пальцами и тут же зашипел от боли, отдёрнул руку. Вспомнил, как получил. Как упал. Как снова не смог дать сдачи. Как лежал на холодном асфальте и дышал через сжатые зубы, пока над ним стояли и смеялись.

Он кусал губу и смотрел на своё отражение с отвращением. На впалые щёки. На слишком длинные ресницы. На тонкую шею, которую так легко было бы сжать одной рукой.

— Выгляжу как сопливая девчонка, — пробормотал он хрипло. — Слабый. Ничтожество. Слишком нежный. Слишком…

Он любил надевать на себя всякую хуйню. Цепочки, кольца, чёрные браслеты, иногда подводку — тонкую, еле заметную, но он знал, что она есть. Мать ненавидела это. Каждый раз, когда замечала чёрный лак на ногтях или тонкую линию у глаз, начинала орать: «Ты что, девчонка?!» Била по рукам, стаскивала цепочки, выкидывала браслеты в мусор.

Отец не кричал. Отец просто бил. Молча, тяжело, кулаком в живот или по лицу, чтобы «выбивал эту гейскую дрянь». После таких вечеров Чонгук запирался в комнате, дрожал и всё равно снова надевал чёрное. Потому что только в этом образе он чувствовал себя хоть немного собой — не тем идеальным сыном, которого хотели видеть, а тем. Кто смотрел на мир исподлобья и молчал, потому что слова всё равно ничего не меняли.

Сейчас на нём только домашние штаны, спущенные до бёдер, и следы собственной спермы на животе. Он провёл ладонью по груди, ниже, и снова коснулся всё ещё чувствительного члена. Вздрогнул.

В голове снова всплыл Тэхён. В том чёрном костюме. С расстёгнутой рубашкой. С спокойным, тяжёлым взглядом.

Громкий стук в дверь вырвал его из мыслей.

Чонгук резко замер. Он быстро поправил резинку и выпрямился, стараясь дышать ровнее. В отражении его лицо всё ещё было слишком красным, губы припухшими от укусов, но он заставил себя стоять спокойно.

— Входите, — бросил он, не оборачиваясь.


Мать вошла в нарядном платье, уже накрашенная, уже готовая изображать идеальную семью. Увидела комнату — и ахнула так театрально, будто ей в лицо плеснули кислотой.


— Чонгук… ты уже одет? — её голос сорвался. — Да как так?! Сын престижного учёного живёт в свинарнике?!


Чонгук медленно повернулся. На лице — привычная пустота.

— Мне похуй.


Мать покраснела моментально — от шеи к щекам, будто кто-то плеснул краской.

— Какого хрена, Чонгук?! Почему ты ещё не одет?! У нас важная встреча! А ты сидишь голый, как бомж, и опять смотришь своих ёбаных боксёров! Тебе это нихуя не светит! Ты никогда не станешь…


— Да нихуя я не хочу идти на ваш банкет, блять, — перебил он грубо. Голос стал ниже, злее. — Я не хочу улыбаться этим лицемерам. Не хочу потом лизать им жопы, как вы с отцом. Мне противно.


Мать вспыхнула. Жилы на шее вздулись.

— ДА КАК ТЫ ПОСМЕЛ?! ТАКОЕ СКАЗАТЬ МАТЕРИ?! АХУЕЛ СОВСЕМ?!


— Ты всегда меня душишь, — процедил Чонгук. — Всегда. С самого детства. Каждый раз, когда я пытался быть собой, ты…


— Неблагодарная сука, — рявкнула она. Глаза горели чистой ненавистью. — Если через пять минут не будешь одет — будешь летать по этой комнате, понял?! Я позову отца. И тебе никакая тётка не поможет, как в прошлый раз.


Она усмехнулась — зло, довольно — и хлопнула дверью так, что постеры на стенах дрогнули.


Чонгук стоял неподвижно. Кулаки сжаты до белых костяшек. Рука сама собой скользнула по предплечью — там, под тонкой кофтой, синяки разной степени свежести. Старые и новые. Отцовские. Он провёл пальцами по одному из них — длинному, вдоль плеча, — и вспомнил, как отец держал его за руку, когда бил. Не отпускал. Смотрел в глаза. И Чонгук молчал. Всегда молчал.


«Престижная семья, — думал он ядовито. — От неё нихуя, кроме фальшивых улыбок. Отец бил с детства. Мать упрекала за само существование. Я никогда не мог дать сдачи. И ненавижу себя за это. За то, что я такой хрупкий. За то, что в глубине души так хочется ответить…»


Он быстро натянул чёрный костюм. Узкий пиджак с чуть удлинёнными рукавами, чёрная рубашка без галстука, тонкая серебряная цепочка на шее, несколько колец, чёрный лак на ногтях — еле заметный, но он знал, что он есть. Под глазом — плотный тональный, почти невидимый. Готический, странный, чужой для этого дома образ. Именно такой, каким он себя чувствовал.


Плечо всё ещё ныло.


Он вышел на кухню. Мать и отец стояли у стола и целовались — жадно, громко, почти пошло. Отец держал её за талию так, будто хотел прямо сейчас загнуть. Чонгук скривился от отвращения.


— Сука, как же они заебали, — тихо выдохнул он и, не прощаясь, вышел из дома.


Дверь захлопнулась.


Ночь Сеула приняла его — холодная, шумная, безразличная. А в голове всё ещё стоял образ Ким Тэхёна — высокого, спокойного, опасного. Того, перед кем Чонгук хотел бы стоять на коленях.

......

Чонгук сидел на заднем сиденье чёрного седана и уже пятый раз закатывал глаза. Из динамиков лилась нудная речь какого-то профессора про новые достижения института, где ректором был его отец. Слова сливались в вязкую кашу: «инновационные методики», «прорывные исследования», «международное признание». Чонгуку хотелось блевать. Прямо здесь, на дорогой кожаной обивке.


«Как же он этим гордится… — думал он, глядя в окно, где огни Сеула расплывались в мокрые полосы.»

— Как будто от этих лекций кто-то станет счастливее. Особенно я.


Он резко выключил радио и вставил наушники. Музыка ударила в уши тяжёлым битом, но даже она не могла полностью заглушить гул в голове. Пальцы сами собой открыли Инстаграм. Лента поплыла привычной картинкой — и вдруг остановилась.


Ким Тэхён. Фотография свежая. Без верха. Чёрные боксёрские перчатки на руках, рельефный торс блестит от пота, мышцы пресса чётко прорисованы. Ему уже тридцать два. Не мальчик. Мужчина. Опытный. Такой, от которого хочется одновременно убежать и упасть на колени.


Чонгук сглотнул. Горло сразу стало сухим. Внизу живота предательски потеплело. Мысли понеслись грязные, сладкие, стыдные.


«Как же он ебёт… Наверняка жёстко. Медленно. До слёз. До хрипа. Я бы даже представить не смог, насколько он хорош. Но хочется. Хочется до дрожи в коленях. Чтобы эти руки в перчатках держали меня за горло, а он смотрел сверху вниз…»


Щёки мгновенно залило жаром. Чонгук прикусил нижнюю губу и чуть сполз ниже по сиденью, будто мог спрятаться от собственных фантазий.


Мать в зеркале заднего вида заметила красное лицо сына.


— Опять напялил непонятно что? — рявкнула она. — Что на тебе надето вообще? И чего ты как помидор?


Отец только мельком глянул в зеркало и промолчал. Как всегда.


Чонгук резко поднял глаза. Губу прикусил сильнее. Хотел сказать что-то по-настоящему гадкое, но вспомнил: сейчас отец не тронет. Потом — обязательно. Поэтому выдавил сквозь зубы:


— М. Просто образ понравился, мам. Я не маленький. И я не красный. Тебе показалось.


— Ну да, конечно, — ядовито протянула мать. — Убери эту дрянь. От телефона одни гадости. Лучше бы лекции читал.


Чонгук закатил глаза и промычал. Продолжил листать. Тэхён с разных ракурсов. С медалями. С кубками. С чемпионскими поясами. Боксёр от бога, который ушёл в тренеры и стал легендой. И который, блядь, сейчас жил в его голове так что дышать было трудно.


Report Page