Amor vincit omnia

Тем временем Флоренция разделилась чётко на две грани — эпатажа и животного страха, — в которых не осталось ни капли здравого смысла и логики. Термин "пир во время чумы" ещё не обрёл огромного смысла, так как население пока не понимало, что именно происходит.

На улицах, прилегающих к собору Санта-Мария-дель-Фьоре, который так и стоял недостроенным, застыв каменным скелетом на фоне свинцового тосканского неба, давно не слышали смеха. Зато регулярно слышали монотонный, леденящий душу стук колёс телег, груженных почерневшими телами.

«Выносите мертвых!» — хрипели погонщики, чьи лица были замотаны пропитанными тряпками.

Это уже стало почти рутиной. Да, раньше, город просыпался под объявления гонца или церкви, а теперь под шёпот смерти, который неминуемо приближался к каждому дому. Как говорится: какие времена, такие и развлечения; и бороться по сути бесполезно.

Люди сходили с ума. Одни регулярно бегали в церкви, отмаливая грехи за десятое поколение, которое застало ещё Римскую Империю во времена свободы и отсутствия суровых законов, другие же благополучно берегли собственные нервы и пили уже десятый кувшин вина, проспиртовывая организм изнутри. Забегая вперёд, можно сказать, что подобные методы лечения слабо помогают, но авторитет подохшего от пьянства лекаря гораздо выше какой-то там науки — доктор же не от чумы умер.

Но была совершенно особенная третья категория — верующие. Нет, это не те, кто заставил икать прапрапрапрапрабабушку, отмаливая те грехи, которые она сама считала достижениями молодости, речь идёт о народе, что был ведом крестами и вилами, оттого любая встреча с такими заканчивалась шашлыком. Шашлыком, правда, становились собеседники, но это тоже неважно — болезни приходят от зла, а зло надо уничтожить. Клин клином вышибают, а местного старца еврея вышибли булыжником за то, что у деда вскочил на носу прыщ.

Были и те, кому абсолютно плевать на местные развлечения. Такие были всегда, во все времена. Им неинтересны казни, поиски духов, даже общие катастрофы не тревожат их заинтересованные делом души. И если обратить взор чуть правее... нет, не на прыщ еврея, а ещё чуть правее, можно заметить небольшую каморку, в которой тускло светит сальная свеча.

«Так вот, ненадолго нарушив правила повествования, представлюсь. Зовут меня Чуя Накахара, это моя каморка, и я там работаю. Потому что движуха интересная, но денег за неё не дают, если только ты не пойдёшь убивать потусторонние агрессивные силы, которые и принесли страшный недуг в Италию. Приходится обходиться скучным рутинным трудом. Всё, простите, больше не смею отрывать Ваш взор на свои комментарии. Продолжаю в третьем лице».

Каморка была не очень просторной, зато люд слабо обращал внимание на небольшое помещение, особенно если рядом уже час стонали жертвы отечественной медицины. Внутри интерьер мог порадовать взор любителей винтажа и минимализма одновременно, так как кроме столика, стула и подобия тумбочки, в каморке не было ничего. Здесь же в раздумье сидело и главное украшение интерьера — Чуя Накахара. В руках у него лежала досочка из тополиного дерева и старая кисть, которой рыжик выводил лик мадонны. Излишне желтоватый оттенок придавал лицу особой атмосферы нынешней эпохи, но это не было изначальной задумкой художника.

Чуе плевать на чуму. В свои двадцать лет юноша уже окончательно понял жизнь и осознал, что горы тел не вызывают ни ужаса, ни сочувствия.

«Люди мрут постоянно», — в очередной раз рассуждал художник, старательно вырисовывая нос на портрете. — «Будь ты хорошим верующим человеком, но это не помешает утонуть, желая испить из ручья. Будь осторожным и неконфликтным, но завистливый сосед скажет, что обладаешь злой силой, и голова полетит на землю в тот же вечер. Люди постоянно умирают, может чуть реже, чем сейчас, но в чем смысл переживаний? Если на то воля господня, так прими её, а если ошибка человеческая, то стань богом сам и исправь её».

— Чуя-кун, ты снова тратишь дорогую краску на образы, которые у тебя никто не купит, — раздался из темноты мягкий, вкрадчивый голос.

Из-за тяжелой бархатной портьеры, отделявшей мастерскую от складских помещений, вышел Огай Мори. Он как раз был тем, кто мог позволить себе вкушать изысканные яства и перебирать женщинами для плотских утех и не бояться заразы. Пока город вымирал, его бизнес процветал. Чума создала жуткий дефицит рабочих рук, и Мори, контролировавший нелегальный рынок рабов, пригонял во Флоренцию живой товар: крепких татар, черкесов и гречанок, выкупленных в генуэзских колониях Крыма. Спрос на слуг и чернорабочих был колоссальным, а золото не пахло, даже если его снимали с пальцев покойников.

— Всю дорогую краску забрали на ритуалы от чумы. Можно подумать, что зараза разбирается в разнице мазков.

— Заказчиков все равно не прибавляется, — напомнил Мори.

Чуя не оборачиваясь огрызнулся, резко дернув плечом:

— Какая разница, Мори-сан? Заказчики либо уже гниют в общих рвах, либо заперлись на своих виллах и молятся, чтобы слуги не перерезали им глотки. Мне нужно куда-то девать этот паршивый талант.

За Чуей можно наблюдать вечно. Огненно-рыжие волосы, растрепанные и небрежно подвязанные кожаным шнурком, сияли в полумраке точно факел. Он походил на дикого, ощетинившегося зверя, готового вцепиться в горло любому, кто подойдет слишком близко. Но внутри этой агрессивной оболочки «рыжего чихуахуа», как в шутку называли его друзья, зияла огромная черная дыра. Давняя тоска выжгла Чую изнутри. Он не чувствовал ничего. Ни страха, ни радости, ни тепла.

— Именно об этом я и хотел поговорить, — вздохнул Мори. — Чуя, тебе нужно быть осторожнее. Вчера толпа сожгла аптекаря просто за то, что у него скисло молоко. Твой цвет волос... в эти дни огонь на голове воспринимается чернью как явный знак дьявола или ведьмовства. Обыватели ищут причину чумы. Если они решат, что твои картины прокляты, а сам ты призываешь мор... даже мое влияние и мои деньги не спасут тебя от костра инквизиции. Не высовывайся из мастерской.

Чуя цинично усмехнулся, крутанув кисть между пальцами. Лик мадонны становился более живым, однако глаза её выражали такую же пустоту, которая была в художнике. Ещё одна причина, чтобы сжечь творения вместе с творцом, но не все ли равно?

— Пусть приходят со своими факелами. Мне искренне интересно, смогу ли я хотя бы испугаться, когда пламя лизнет мои башмаки. Потому что пока что эта жизнь не вызывает у меня ничего, кроме тошноты. Я никогда никого не любил, Мори-сан. И себя я ненавижу больше всех в этом проклятом городе. Что они могут мне сделать? Убить? Смешно.

Огай лишь покачал головой. Этот юноша и сам не знает, о чем говорит, хотя Мори не может его осуждать, ведь ход мыслей Чуи ему удивительно близок.

— Просто будь осторожен. Если не ради себя, то ради картин. Искусство заслуживает жить вечно, — вздохнул Мори и вышел через чёрный ход.

— Будь осторожен, — передразнил Накахара и вернулся к картине. — Зачем мне быть осторожным? Будь, что будет.

Кисти уже завершали очередное неоцененное творение, поэтому периодически Чуя отвлекался на виды из окна. Когда-то город был необычайно красивым, на праздники съезжались иностранные гости, дабы погрузиться в атмосферу забав.

Италия — потрясающая страна, и при всей циничности юноша не жалеет, что проживает здесь. Просто тяжело наслаждаться чем-либо, когда из окон выливают не ночные горшки, а гниющие трупы. Сложно гулять, пока шайка инквизиторов наблюдает из подворотен словно призраки, готовые высосать душу при первой возможности.

Тем не менее, были вещи, которые радовали Чую до сих пор — небо. Не будь люди столь зациклены на себе, Накахара писал бы исключительно пейзажи с небом в главной роли. Он не поскупился бы на самые яркие и дорогие краски, чтобы через тысячелетия знали, что и раньше жизнь была прекрасна, несмотря на трудности. Но увы, небо интересовало граждан только как обитель Господа, который карает за грехи.

Словно в подтверждение мыслей раздался звон церковных колоколов. Очередная вечерняя молитва за грешный мир подошла к концу.

— Скорей бы уже свет включили... — пробормотал Чуя

С каждым часом, когда тьма сгущалась над шпилями церквей, город погружался в параноидальный бред. Закончился еще один день великого мора, унесший тысячи жизней, и выжившим требовалось мясо. Живое грешное мясо, на которое можно было бы списать гнев Господень.

На площади толпа безумцев плотным кольцом обступила высокий столб. К нему цепями был прикручен молодой аптекарь. Его вина заключалась лишь в том, что в его лавке нашли сушеных жаб и партию вина, которое он пытался продать как лекарство.

— Колдун! Плебейский прихвостень Сатаны! Он отравил колодцы! — визжали бабы, швыряя в огонь сухой хворост.

Сухое дерево вспыхнуло мгновенно. Чуя видел сквозь багровые сполохи, как пламя лизнуло подол сутаны несчастного, как полыхнули его волосы. Дикий, нечеловеческий крик раздался над городом. Аптекарь бился в цепях, кожа лопалась и сползала черными лоскутами, обнажая белые зубы в предсмертном оскале, а толпа выла в экстазе, крестясь и веря, что этот дым очистит их улицы от чумы. Запах паленой человеческой плоти, смешанный со сладковатым смрадом разлагающихся в подворотнях трупов, вызывал тошноту.

Но Накахара лишь равнодушно сплюнул на подоконник. Этот мир заслужил свою смерть. Ему было глубоко, плевать и на сгоревшего бедолагу, и на тех тварей, что вершили самосуд.

— Успокоились, вроде... – спокойно буркнул юноша. — Хоть до дома дойду...

Однако, отпускать домой Чую совершенно не хотели обстоятельства — в дверь невовремя постучали.

«Себе по голове постучите, нет меня. Карантин у меня».

Стук повторился, стал более настойчивым. По свечке понятно было, что помещение не пустует, но если художник сказал, что никого нет, значит точно не откроет, особенно ночью.

— Чуя, открой, — попросил голос, который хуже инквизиторов в сто раз.

— Дазай, если я тебя пошлю нахуй, это будет считаться поводом для казни?

— М-м-м, наверное, да.

— Иди нахуй, — ответил Чуя.

— Ну Чуечка, ну милый, открой, у меня для тебя предложение.

Осаму Дазай — местный лекарь, чей цинизм уступал разве что его невероятному таланту копаться в гниющих кишках. Он не боялся ничего и даже спокойно флиртовал с членами инквизиции, предварительно очаровав девушек и потрогав их за прекрасные бюсты. Непонятно, как он производил впечатление на женский пол, если постоянно носил вонючие бинты, которыми наглухо заматывал шею и запястья. И это восьмое чудо света, совершенно не стесняясь, стояло и ждало гостеприимства. Чуя мог очень гостеприимно послать нахуй во второй раз, ему несложно. Рядом же стоял тот, кого во Флоренции боялись больше самого мора — Фёдор Достоевский. Официально он числился богословом при архиепископе, но инквизиция уже трижды пыталась переписать его трупы в категорию «некромантия».

На лице Фёдора была та самая маска, о которой шептались в тавернах: огромный, хищный клюв из вываренной кожи, напоминающий череп гигантского стервятника, со стеклянными круглыми линзами вместо глаз. Из узких прорезей на клюве струился тонкий, едкий дым сжигаемой полыни и мышьяка, заглушающий трупный смрад.

— Ты не мог этот птичий ужас дома оставить? — спросил Накахара и, что удивительно, даже не послал Фёдора — эта опция исключительно для Осаму.

— Чуя-кун, — Дазай улыбнулся своей излюбленной, приторно-раздражающей улыбкой. — Мы как раз обсуждали, что твои чудесные рыжие волосы будут превосходно смотреться на костре. Люди думают, что это ты принес чуму.

— Проваливай, Дазай, пока я не раскрасил твою бледную рожу твоей же кровью, — процедил Чуя. — И твоего пернатого дружка забери. Хотя бы его клюв.

— Не торопись, Чуя, — ответил Достоевский. — Ты ведь так отчаянно ищешь то, что заставит твое замерзшее сердце екнуть от страха...

— Я ищу клиентов. У вас денег явно нет. До свидания.

—... Чума тебя не берет. Смерть тебе скучна. Но что, если мы покажем тебе... истинное чудо? — продолжил Фёдор, явно не понимая намёков. — Рождение жизни из абсолютной пустоты. Из твоего собственного первородного греха.

Чуя замер. Ему было плевать на опасность. Любой нормальный человек бежал бы от этих двоих, крестясь и призывая святых, но Чуе было слишком интересно, насколько далеко простирается их безумие.

— Эксперимент? — Чуя вскинул подбородок, его голубые глаза блеснули из-под рыжей челки. — И что вы задумали, еретики паршивые?

— Всего лишь спор, Чуя-кун, — Дазай приобнял его за плечи, увлекая в сторону заброшенного аббатства на окраине города. — Фёдор утверждает, что твоя гордыня настолько велика, что Господь обделил тебя способностью любить. А я считаю, что тебе просто некого любить в этом убогом мире. Мы исправим эту ошибку архитекторов мироздания.

Они спустились в подземную крипту аббатства, только тогда Чуя вспомнил, что ни на что пока не соглашался, но было уже поздно. На массивном каменном алтаре, под сенью полуразрушенного распятия, стоял огромный стеклянный чан, наполненный темной, густой жидкостью, похожей на амниотические воды. Вокруг чана вились серебряные трубки, по которым лениво перетекала ртуть, смешанная с кровью девственниц и алхимическими солями. Откуда это известно? А что ещё может быть в котле, который не мыли два года? Уж точно не суп.

— Раздевайся и ложись, Чуя, — приказал Фёдор, срывая маску. Его изможденное лицо с глубокими тенями под глазами выглядело еще более пугающим, чем птичий клюв. В руке блеснул длинный, тонкий ланцет.

— Э-э-э, может вы проститутку снимете?.. — предложил Чуя, но спокойно лёг, вернее попытался.

Дазай без лишних нежностей повалил Чую на холодный камень алтаря, зафиксировав запястья кожаными ремнями. Чуя даже не дернулся, его взгляд оставался уставшим и безразличным. Осаму же, орудуя скальпелем с хирургической точностью, сделал глубокий, длинный надрез на груди Чуи, прямо над сердцем.

Кровь хлынула густой, горячей струей, заливая бледную кожу художника и стекая по каменным желобам алтаря. Чуя лишь бешено оскалился, сжав зубы до скрежета, пока Дазай подставил золотую чашу, собирая живую, брызжущую биологическую массу.

— Вы есть хотите или пить? — спросил Накахара, мысленно готовясь... ко всему и сразу.

Затем Достоевский подошел к чану, держа в руках вонючий кожаный мешок. Из него он извлек фрагмент позвоночника и ребра, которые Дазай пару часов назад лично вырезал из еще теплого трупа тринадцатилетнего мальчика на чумном кладбище. Мясо было синевато-серым, покрытым склизкой пленкой и уже источало сладковатый яд гнилостных газов.

— Живое от живого, плоть от плоти, — зашептал Фёдор на латыни, читая задом наперед заздравные псалмы.

Он швырнул кусок мертвечины в чан, а следом вылил туда же горячую, дымящуюся кровь Чуи.

«Ну точно суп... Его в церкви, что ли, не кормят?..»

Жидкость мгновенно среагировала: ртутные трубки забурлили, раствор в чане вскипел, окрашиваясь в ядовито-бурый цвет, и начал пениться, источая удушливый запах паленого мяса, серы и щелочи.

Дазай, тяжело дыша, навалился всем телом на грудь Чуи, прямо на открытую рану, чтобы удержать его от болевого шока, и засунул ему в рот кожаный кляп. Чуя выл сквозь кожу, его глаза закатывались, сосуды в белках лопались, наливая взгляд чистой кровью. Но он не отводил глаз от чана.

Внутри бурлящего гноя и ртути началось дикое деление клеток. Кусок ребра начал стремительно обрастать мясными волокнами, жилами, сосудами. Это выглядело мерзко: белые нити нервов расползались по стеклу, формируя человеческий силуэт. Кровь служила матрицей — она буквально пожирала плоть подростка, перестраивая её под ДНК Накахары с пугающей скоростью. Жилы натягивались, а кости удлинялись с утробным треском. Через десять минут внутри сосуда уже билось второе, судорожно сжимающееся человеческое сердце, обросшее склизкими алыми мышцами.

Раздался оглушительный треск. Стеклянный чан разлетелся на куски, выплеснув литры слизи, крови и осколков на каменный пол крипты.

«Пожрали супчик...»

Чуя обессиленно дернулся в ремнях. Сквозь клубы пара на него смотрел человек. Как только туман рассеялся, у Накахары перехватило дыхание. По венам прошел самый сильный, самый долгожданный в его жизни разряд чистого, первобытного экстаза, смешанного с восторгом.

На него смотрели его собственные голубые глаза. Это был он сам. Но этот «второй» Чуя не имел на теле ни единого изъяна — даже след от разреза на груди затягивался прямо на глазах, оставляя лишь гладкую кожу. Его тело буквально светилось, во взгляде был только дикий азарт и абсолютное превосходство. Он унаследовал от Чуи всё, но его тело было бессмертным, невосприимчивым к чуме и способным регенерировать любые раны за секунды.

Фраза «я никогда ни в кого не влюблюсь» превратилась в пепел. Этот двойник был прекрасен. Чуя смотрел на свое отражение и понимал, что хочет сожрать его.

— Чуя, ты живой? — спросил Дазай, усмехнувшись.

— А... ага... Пошёл нахуй... Это... Красивое...

— Очень информативно, Чуя, но он тебя слышит, поговори, что ли лично, — предложил Фёдор.

— Хочешь... — «хочешь, я тебя испорчу? Хочешь, мы будем вместе пить вино в особняке Мори?» — Хочешь посмотреть мои картины?

— Я не против, — улыбнулся двойник. — Покажи глубину твоих работ. И кисточки.

Впервые в жизни Чуя не поплелся в мастерскую, а буквально полетел на крыльях любви, любуясь своим живым отражением. Достоевский, смотрел им вслед, на губах его играла торжествующая улыбка.

— Чистейший триумф, Осаму, — негромко произнес Фёдор. — С научной точки зрения эксперимент безупречен. Распад и последующий синтез материи по заданной матрице крови прошел без малейшего отторжения. Мы создали идеальный биологический дубликат.

Дазай, сидевший прямо на краю оскверненного алтаря, искренне рассмеялся:

— О да! Но больше всего меня восхищает то, как наш Чуечка просто онемел от красоты этого опыта. Ты видел его лицо? Этот рыжий чихуахуа впервые в жизни забыл, как материться.

— Но быстро вспомнил.

— Да он смотрел на своего двойника так, словно увидел самого Господа Бога. Какой потрясающий, монументальный шок! Полагаю, Фёдор, ты выиграл наш спор. Этот гордец действительно нашел того, кого сможет полюбить.

Фёдор слегка наклонил голову, и в его темных глазах блеснул холодный, расчетливый огонек.

— Естественно, я выиграл. Но скажи мне, Осаму... ты мне помог исключительно ради торжества науки и нашего пари?

Дазай прищурился, внимательно разглядывая своего напарника.

— А разве нет? Или... нет, не говори мне, что в твоем ледяном богословском сердце проснулась жалость. Это будет значить, что ты человек и... кого теперь наша инквизиция будет жечь? Ты же работу отнимаешь у людей!

— Зачем тебе это на самом деле, Осаму? Ты ведь сам когда-то был неравнодушен к нашему импульсивному художнику, верно? Я помню, как ты смотрел на его наброски.

Дазай поднял с пола маску чумного доктора, бережно обмахнул пергаментный клюв от осевшего пепла и повернулся к выходу, где уже не было видно даже следа Чуи.

— Считай это моей небольшой, изысканной местью, — тихо ответил он. — Чуя слишком долго оставался равнодушен к чужим чувствам, замкнувшись в своей тоске. Так пусть теперь он вечно будет погружен в абсолютный, неизлечимый нарциссизм. Он заперт сам в себе. И это — самая прекрасная тюрьма, которую я мог для него сотворить.

— Какой кошмар, я встречаюсь с манипулятором.

— Нам обоим на костре гореть, Федя.

— C'est la vie...

— Это по-французски.

— Иди нахуй.

* * *

Тем временем в полуподвальной мастерской, надежно запертой от безумного внешнего мира Флоренции, царил полумрак. Чуя сидел на краю массивного стола, подтянув одно колено к груди, ожидая дальнейших действий другого рыжика.

— Ну и ну, — протянул клон, бросив хитрый, насмешливый взгляд на Чую. — Прекрасный вечер, не находишь? Для праздника-то.

— Мы просто отпразднуем по-своему. День святого Варфоломея... мужику не досталось любви, так хоть мы все исправим.

— И этот человек звал меня смотреть на картины... Какой кошмар! Хоть одну покажи для приличия, сад земных наслаждений есть?

— Почти, — ухмыльнулся Чуя, указывая на картину, где среди причудливых фонтанов и фантастических тварей сплетались в экстазе десятки обнаженных фигур. — Только это моя собственная версия, флорентийская. Я назвал её «Аллегория триумфа Венеры». Но, должен признать... те двое на переднем плане полотна двигаются куда скромнее, чем можно на самом деле.

— Ну это всегда можно исправить, — клон улыбнулся и приступил к святому замыслу.

На Чую набрасывались уже второй раз за день.

Чуя сопротивляется и пытается вырваться чисто из приличия, но двойник держит его крепко, вжавшись всем телом. Губы этого — идеального — Чуи касаются лба Накахары, оставляя слабое прикосновение и лёгкий кусь, словно клон решил попробовать, а стоит ли оно того?

— Тихо, — шепчет двойник. — Не двигайся.

И резко валит Чую, мягко, но настойчиво увлекает за собой на пол. Сопротивляться уже окончательно нет желания, даже ради забавы — тело расслабляется, поддается, он падает на колени, потом на спину, чувствуя лёгкий скрип пола, обалдевшего от столь нового искусства. 

Клон обхватывает Чую обоими руками — одна проскользила на груди, вторая сразу же устроилась на животе. Пальцы вжались в кожу, как бы с намёком, который расшифрует любой: ты никуда не денешься. Двойник прижимается носом к шее, оставляя влажные следы. Чуя понял, что его копия ещё более похотливая, чем сам Накахара в лучшие годы — член уже твердый, упирается в ягодицы сквозь ткань штанов. Совершенно ненужных штанов, как признал мысленно Чуя.

Тело его дрожит — мелко, часто — с непривычки, но Накахара не жалеет, что так долго не чувствовал плотских утех. Чувства буквально затмили разум, оставив в центре внимания только одно — идеал. Юноша чувствует его сердце, чуть ли не стонет, когда руки двойника двигаются по его телу медленно, изучающе: лдна скользит вверх, по груди, находит сосок, сжимает его между пальцами, тянет. Чуя вскрикивает, чувствуя себя последней проституткой, выгибается, спина прижимается к груди двойника сильнее, показывая: ты сам от меня никуда не денешься. Вторая рука скользит вниз к поясу штанов.

— Я ждал, — шепчет двойник сбивчивым шепотом, губами касаясь мочки. — Я смотрел на твою спину, на твои лопатки, на твой торс. Я хотел прочувствовать все от и до, мой создатель.

— Я хочу тебя, — отвечает Чуя. — Ты мой. Весь мой.

Клон кивает, садится на колени, рывком сдергивает штаны вместе с бельём и разводит бедра Чуя в стороны, удобно устраиваясь между ними. Руки ложатся на зад — двойнику нравится дразнить любимку ожиданием, так что он медленно сжимает ягодицы и лишь спустя мучительную минуту разводит их, открывая взор на сжатый анус.

— Я смажу, — шепчет двойник. — Не бойся.

Он тянется к плошке с маслом на полу, нарочито медленно смазывает пальцы, при этом постоянно наблюдая за реакцией создателя. Чуя в нетерпении и одном шаге от внутренней истерики, но тем желанее становится процесс.

— Бедное масло, оно пережило нечто хуже, чем мои картины...

— Т-с-с, ты и сам как картина, — шепчет двойник, круговыми движениями втирая масло в анус.

Чуя вздрагивает, инстиктивно сжимается, но лишь на мгновение. Палец входит по первую фалангу, по вторую, до упора.

— Ну хватит уже... — стонет Чуя.

— Хорошо.

Член входит резко, так, что Чуя даже не сразу понял, когда другой Накахара успел убрать пальцы. Сил хватает только чтобы стонать, выгибаться и чуть ли не просить войти ещё глубже, чтобы порвать все внутренности. Он чувствует, как член заполняет его изнутри, стенки кишечника обхватывают ствол, ощущая каждый миллиметр кожи и твердую головку.

Первый толчок нарочито медленный, с поворотом таза. Головка скользит по слизистой, оставляя влажный след, упирается в бугорок на передней стенке, от этого Чуя снова вскрикивает и выгибает спину, подавая таз назад.

— Достаточно, а? — член выходит почти полностью, оставляя внутри только головку. Двойник видит, как разглаживается анус, как вены набухли,и пока юноша не успел ничего возразить, снова вгоняет его внутрь, с глухим шлепком бедер о ягодицы.

Он начинает двигаться в ритме. Короткие, хлесткие толчки, которые заставляют Чую стонать как последнюю сучку, с каждым толчком голос срывается на вскрик, когда головка задевает простату.

— Сжимайся, — шепчет двойник. — Сильнее. Я хочу чувствовать, как ты держишь меня внутри.

Он подчиняется, так хорошо, что член почти остался внутри в ловушке. Теперь стонет в голос уже двойник, но все равно толкается сквозь сжатие — медленно, с усилием, заставляя анус чуть расслабиться.

Толчки становятся короче, жестче, чаще. Он вбивается внутрь, почти не выходя, тела обоих трясет, ноги дрожат, пальцы вцепились в спину двойника до крови, и Чуя в красках представил, как тот потом медленно слижет с них металлическую жидкость.

Но пока двойник медленно вынимает член и снова прижимается к спине, целует шею, буквально выцеловывает дорожку к спине, оставляя самое вкусное — укусы — напоследок.

Чуя поворачивает голову, смотрит на него влажными глазами и улыбается.

— Ты же хотел обнимать, — говорит он тихо.

— Одно другому не мешает, знаешь ли.

— Пубертатная язва, — улыбается Чуя.

— Сам нарушил священный праздник, — двойник все же прикусывает кожицу и высасывает пару капель крови.

— Пусть святая церковь пусть и дальше молится в своих душных соборах. Если то, что мы сейчас сделали, называется грехом, то я готов гореть за это на костре инквизиции каждый божий день. Главное, что теперь у меня есть идеальный партнер для этой инфернальной живописи.

Клон ответил на поцелуй с той же дикой, собственнической страстью. Снаружи бушевала чума, толпа сжигала неугодных, а инквизиторы уже наверняка начали шептаться о странных еретиках из заброшенного аббатства. Но здесь, в полумраке мастерской, оригинал и его безупречное отражение были абсолютно счастливы. Они наконец-то научились любить себя.

* * *

Вот говорят, что отчаянные времена требуют отчаянных мер. Во времена, когда за тобой следят любители расчлененки, стоит научиться быть скрытным, однако Осаму, совершенно не стесняясь, прильнул мордой к окну. Фёдор же стоял чуть позади, меланхолично опершись на косяк, решив не смущать молодых. За него это сделает Дазай.

— Ну каков чертяка, а? — Осаму восхищенно покачал головой, не отрывая взгляда от бурной сцены на полу разгромленной мастерской. — Я же говорил тебе, Фёдор, что миссионерская поза — это слишком скучно для нашего маленького маэстро. Смотри, как он его прижал. Чистейшее, высокохудожественное попрание всех церковных догматов. Если инквизиция решит заглянуть к нам на огонек, им придется придумать новый круг ада специально для Чуечки.

— Это не грех, Осаму, — тихо отозвался Федор. — Это высшая, абсолютная форма солипсизма и нарциссизма. Человек буквально нашел единственный суррогат божества, перед которым готов встать на колени — самого себя. Мой эксперимент открыл в нем то, что не смогла бы пробудить ни одна женщина во всей Тоскане.

— Ну они все же согрешили! Опрокинули кувшин с вином жопой! Все у них через жопу! — возмутился Дазай, заговорщически подмигнув напарнику. — Спор ты выиграл, признаю. Но давай подумаем о будущем. Чума косит Флоренцию, Мори рвет на себе меховой плащ от страха потерять нелегальный доход, а эти двое, кажется, обрели вечный иммунитет ко всем бедам мира. Как думаешь, что с ними будет, когда этот мор наконец-то утихнет?

Фёдор бросил короткий взгляд сквозь щель, где рыжие пряди двух абсолютно одинаковых мужчин сплелись в один узел на фоне оскверненного холста Мадонны.

— Накахара слишком упрям, чтобы просто сгнить в общей могиле, — монотонно произнес Достоевский. — С его новым, идеальным спутником, который не боится ни заразы, ни яда, они переживут эту пандемию. Италия — колыбель порока и искусства. Чуя останется здесь. Пройдет пара лет, страх уляжется, и богатые патриции снова поползут к нему с мешками золота, умоляя написать их портреты. Он станет неприлично богатым, Осаму. Великим мастером эпохи Возрождения.

Дазай снова припал к окну, наблюдая, как оригинал и клон, тяжело дыша, валятся на пол среди разлитого льняного масла и синей лазури, переругиваясь и со смехом подкалывая друг друга.

— Представляю эту картину, — прыснул Дазай, едва сдерживая громкий хохот. — Сидит такой разнеженный, усыпанный флоринами Накахара в своем роскошном палаццо где-нибудь в Венеции или Риме. Вокруг толпятся его ученики, приемные дети или просто восторженные потомки, заглядывая мастеру в рот. А он, потягивая дорогое сицилийское вино, сеньорским тоном рассказывает им эту безумную историю. Мол, дети мои, в суровый год Чёрной смерти я встретил истинную, величайшую любовь всей своей жизни.

— И самое забавное, — добавил Фёдор. — Он ни капли не соврет. Любовь всей его жизни прямо сейчас вытирает его пот со лба порванным холстом. Идем, Осаму. Шоу окончено. Нам пора готовить отчет для Мори, пока наш дорогой босс не решил, что мы сошли с ума окончательно.

— Всё же необычный опыт — быть свахой. Ну признай...

* * *

— Они же подглядывали?

— Определённо. Шуршали за окном.

— Блин...

— Ты против, любовь моя?

— Мы потратили ингредиент для красок на секс, я не продал ни одной картины, теперь ещё и тебя кормить надо.

— Ну я могу...

— МЫ С НИХ ДЕНЬГИ ЗА ПОРНО НЕ ВЗЯЛИ! ПОШЛИ ДОГОНЯТЬ!