Алый трамвай

Срочно госпитализировался. Вернее, как - очнулся - кругом люди в белых и зеленых халатах. Сказали, - будете жить. Зачем? - тактично промолчали. Видимо, в этом вопросе даже медицина совершенно бессильна.

Приходил лечащий врач. Он показался мне слегка похожим на Гоголя. Высокий и очень неловко худой. Длинный, чуть скошенный в сторону прилизанной челки, нос. Постоянно склоненная от выслушивания лежачих пациентов голова. Изъяснялся туманно, загадочно. 

- Знаете, что?- сказал он, - Сердце, это не только примитивный мышечный насос, но и сложный электрический механизм. 

- Вот, например, - рассказал он, - один человек работал машинистом на железной дороге. Вредная профессия: кругом все шпалы да рельсы, а в сердце напряжение ответственности и над головой сотни тысяч ватт. Магнитные поля, стресс, понимаете? Естественно начал сдавать, пришлось оставить работу. 

Однажды этот бывший машинист пошел в лес, набрал там каких-то поганок, но отравиться ими насмерть не успел, будучи укушенным змеей. Его откачали, но, выходя из больницы, он споткнулся на крыльце и сломал себе руку. И вот тогда уже....

С каждым словом, с каждым новым виражом этой истории я проникался к врачу все большей симпатией. Я ведь и сам такой же: все говорю, говорю, а рассказать ни о чем не умею.

Очередной раз убедился: как же тесен этот мир. В койке напротив - отец одной моей знакомой. Мягко говоря, мы с ним не были представлены. Об их родстве я догадался не сразу. Долго анализировал, собирая в кучу детали и нюансы: знакомые черты лица, не самая распространенная фамилия и последний, завершающий логическую цепочку, штрих: возле его кровати - она.

- Привет, -говорит ему, - пап.

Меня она, конечно, не узнала, так и сказала: я тебя не узнаю. Вижу: помолодел. Похорошел. Допрыгался. Кстати, капельница тебе даже идет.

И ушла, ушла изящно, горделиво, красиво, смело, как умеют уходить только те женщины, от которых так трусливо сбежали мы.

К нам в палату завезли эффективного менеджера. Дело обстояло примерно так: сначала в появились провода, потом – ворох разномастных гаджетов, затем приковылял сам больной.

- Нет, ну а что вы хотели, - успокоил себя лечащий врач. – Деловой человек сегодня, это не только простатит, язва желудка и ранний инсульт, но и десять килограммов высокотехнологичного железа на каждое из его перемещений.

Менеджер отрешенно улегся в жесткую больничную койку.

- Современная медицина натурально способна творить чудеса, - заявил он – Жалко, что в области преступной халатности, но все же. Вот, например, я. Приехал в ваш чортов город. Заболело. Вызвал скорую, - говорят, - о, да у вас инфаркт! Срочно, срочно в реанимацию! Завозят. Кладут. Подключают к приборам, - а что вы, говорят, тут у нас делаете? У вас остеохондроз. Срочно, срочно из реанимации!

И так, представьте себе, два раза.

- Человецы, - сочувствую я, - есть слабость суть любых начинаний и тщета их всяких усилий. 

Взять хотя бы нашего доктора. Говорят, раньше он каждый утренний обход пациентов начинал с фразы: на небе только и разговоров, что о море. 

А за ним тревожно семенила заведующая отделением, крича, - Николай Васильевич, да что же вы творите, перестаньте пугать больных!

- Так дайте мне уже отпуск, - отругивался он. – На море третий год хочу. 

Дальнейшая перебранка обычно деликатно переносилась в ординаторскую.

- Удивительно, - кричал наш. – Лекарства – одни и те же. Схемы лечений – идентичны. Но у меня больные выздоравливают, а у вас – умирают. И что происходит, мне, врачу, у которого выздоравливают, не дают отпуска, а этих, с умирающими пациентами, то и дело в отпуска. Ловко это придумано – награждать работой за успехи в труде!

- Ага. – ответил менеджер. Задумался.

- Значит – так, меня зовут Василий Сергеевич. Но я попросил бы этим не злоупотреблять...

Вот и что он, спрашивается, этим хотел сказать?

Приходили практиканты. Без ажиотажа поделили больных. 

Лежу под прицелом нелюбопытных глаз.

- Профессия? - спрашивает их предводительница.

 Она маленькая, аккуратно-высохшая, доброжелательная женщина в возрасте. И, кажется, таки да.

- Творческая... - говорю. 

- Отлично, отлично. Значит есть смысл определить границы печени... 

Мрачный молодой человек, после небольшой заминки, начинает обстоятельно выстукивать мой правый бок. 

Практиканты - забавные. Они уже знают, что человек - всего лишь навсего груды временно живого мяса. но пока еще стесняются обращаться с ними, как с ним.

На соседней койке идет обучение по индивидуальной программе. Задача - первичный прием больного: осмотр, предварительный диагноз - назначение дальнейшего обследования.

- Женаты? - первым же делом, спрашивает ярко-синеглазая практикантка у нашего типично эффективного менеджера.

- В процессе развода, - мысленно подсказываю ему я.

- Давно? - спрашиваю за нее.

- С той самой секунды, как увидел ваши глаза...

И тесный мир палаты замирает. В капельницах струится хорошо выдержанный коньяк, а тусклые энергосберегающие лампы вспыхивают, расточительно прожигая торжественность момента. Зеленые шторы окон развеваются, что есть силы ветра в крыльях тщательно прицелившегося Купидона. Трубка пятнадцать, прицел сто двадцать...

- Ну, да. И чо? - говорит эффективный менеджер.

А ничего: а вот и все. Бац-бац, и мимо. 

И опускаются шторы. И яростно синие глаза практикантки затуманиваются будничной серостью скуки. 

И медицина в этом случае, увы - опять бессильна.

- Послушайте, деточка, - вмешивается предводительница. - Опрос больного следует начинать не с семейного положения, и даже не с его жалоб, а с фамилии имени и отчества. А еще лучше сразу с номера телефона родственников. 

- Кстати, если надо тренироваться брать кровь - не дамся, - тревожится менеджер.

- Мне в прошлый раз такая же трижды проткнула вену насквозь, а потом грохнулась в обморок..

- Это ничего, - говорит предводительница. - Со временем они обязательно научатся. Если не попадать, так кричать, - да как вы вообще живете с такими тонкими венами!- не краснея и уж тем более не падая в обмороки. Правда, Лена? Кстати, почему вы опять с ногтями - я же просила их убрать?

Синеглазая Лена негромко фыркает в ответ. Угрюмый молодой человек, с настойчивостью, сделавшей бы честь любому дятлу, продолжает выстукивать мой правый бок.

- Маргарита Карловна, - жалуется он. - Не могу найти.

 У него либо оптимистично печени нет, либо, каюк- она уже есть у него вообще везде.

- Достаточно, - останавливает его предводительница. - Итак, методом пальпации мы присваиваем вам творческий псевдоним: человек без печени.

Практиканты ушли. Разговоры стихли. Долго, бездумно пялился в окна, пока здание кожвена напротив не утонуло в нравственном законе темнеющего неба.

День пропал, пришла ночь и время пропадать ей.

Лечащий наш врач уверенно борется за звание лучшего рассказчика.

Например, вечор, он провел инструктаж по технике личной безопасности поведения пациентов.

- Один больной не рассчитал сил при походе из палаты в туалет и рухнул в коридоре. К нему подбежал другой, стал поднимать и тоже не рассчитал сил. Но это совсем не остановило третьего больного...

- А больные все падали и падали, - думаю я. - Что-то это мне все напоминает. Да. 

Весна - в разгаре, вернее - в расплыве. Лишь кое-где из под луж дефицита дорожных бюджетов пробиваются робкие островки асфальта.

 Наш доктор-Гоголь ходит в белых летних стоптанных сандалиях. 

Быть может, ему просто не до всяких таких мелочей, потому что есть заботы поважней.

Например, больной из триста десятой палаты нуждался в срочной операции на сердце. Все как обычно: операции делают в москве, квот нет, мест нет и денег тоже нет.

 Гоголь звонил в институт Бакулева и долго ругался с кем-то студенческими воспоминаниями. Просительно угрожал, - окажите содействие! 

После ворвался в палату радостный, что-то рассказал стетоскопу, шутливо подмигнул раковине, отвесил комплимент тумбочке и убежал прочь.

 Заведующая отделением пояснила: больной, на пятницу заказан реанимобиль, поедете оперироваться в москву.

- Товарищ лечащий врач, - на обходе говорю ему я. - Уже понятно: я - не ваш клиент. У меня адреналин, нервы и посторонние вещества в организме: зачем я тут лежу, где здравый смысл? Отпустите меня в дурдом, Ницше заклинаю, а?

- Здравый смысл, - улыбается он. - В дурдом, - смеется он. - Послушайте, - говорит он, - учитесь уже терпеть душевный покой. 

Вот, хотите загадку? У нас тут идет реформа здравоохранения. Урезали штат сотрудников. Придумали вот что: в каждой профильной больнице должны быть только профильные специалисты. Вот смотрите: вчера старушка в кардиологии сломала ключицу, а в травматологии мужчину хватил инфаркт. Больницы стоят в разных концах города: следовательно, в травматологию нужно отослать кардиолога, а к нам привезти хирурга.

 На станции скорой помощи работают шесть газелей. Их работоспособность предопределена заводом изготовителем, потому на ходу только три. 

Две из них нужно снять с линии, чтоб развезти специалистов из больницы в больницу, на линии остается одна машина, которая позарез нужна начальнику станции, чтоб привезти домой картошку из деревни под смоленском. Вопрос: что общего имеет здравый смысл с здравоохранением?

- Ага, - торжествуя, восклицает он. - Вижу, по лицу вижу: вы думаете, что нихера, а правильный ответ - корень "здрав".

И он уходит, громко шлепая стоптанными белыми летними сандалиями, и левый хлопок его сандалии таит в себе дао, а правый источает дзен.

В десять часов вечера наступает окончательный отбой. Беззлобно порыкивающий медперсонал расставляет уколы и обесточивает все. Сердечники, в основном, спят сидя. Время невольных соревнований, кто громче застонет, многоэтажней выругается, сильнее закашляется и не сумеет отдышаться так, что придется жать тревожную кнопку и вызывать сестру.

Один преставился. Я не знаю, как следует жить правильно, тем более не знаю, как уместно и прилично умирать, но заканчивать свой жизненный путь словами "ой пидараска блять".... 

Нет, я опять ничего не знаю.

- А не грешно ли вот так вот вольно рассуждать и подшучивать за больных людей? - спрашивает у меня внутренний цензор. - Аморальненько, не?

- А вот и нет, - отвечаю я. - Висельный юмор - законное развлечение тех, кто привык содержать собственную голову в петле.

В ночном коридор возле открытого окна маячит, дышит тень Тренера. У него очередная профилактика после операции на сердце. Если все пойдет удачно, то поживет годик-другой. 

За те десять лет, которые мы не виделись, он сильно сдал. Но, осунувшись и усохнув в мышечной массе, он сохранил легкость размеренности движений. 

Когда-то мы с ним били друг-друга лет семь кряду, каждый день божий, за исключением вторника. Есть ощущение, что такая степень близости позволяет задать ему хотя бы один неприличный вопрос.

- Ну что, Михалыч, - говорю я. - Страшно помирать?

- Не, - говорит он. - Помирать не страшно. Вот жить с этим всем - это страшно, да...

К дальнейшему нашему разговору о загробной жизни нужна поясняющая предыстория. 

Тренер в юности был худосочен и слаб. Он упрямился пятнадцать лет кряду: армейский рукопашный бой, гиревой спорт. 

Будучи человеком добродушным и неагрессивным страдал от невозможности демонстрации наработанных сил.

Но однажды ночью на автобусной остановке к нему подошли трое и сказали, - ну-ка, дядя, давай, гони сюда пальто, шапку и…

На этом месте рассказ тренера обычно прерывался. Он, блаженно жмурясь, добавлял: хорошо хоть никого не убил. Поломал, да, но - не убил...

Так вот, о рае.

 - Где-то читал, - говорит Тренер , - что рай - это возможность бесконечно проживать лучшие моменты своей жизни.

Невольно представил его персональный рай. Например, ночь. Допустим, ледяная злоба улиц: автобусная остановка, ни души. И вдруг - трое, - дядь, ну-ка, давай, сымай скорее пальто... Удары, крики, стоны. Застывшая кровь.

И так - вновь и вновь, каждый раз, навсегда, без конца.

- Михалыч, - говорю я, - лишь бы, пусть это будет всего возможность, но не обязанность. 

Иначе - снова какой-то ад.