Алый цветок

Я был проклят. Задолго до того, как зимней ночью ведьма постучалась в мою дверь. Она лишь смогла разглядеть, указать на проклятье. Я был проклят прозябать в одиночестве: лишённый наставлений отца, поддержки братьев, шуток друзей и лёгких улыбок подруг. 

Я всего лишь проклятый нелюбимый сын. 

«Таких, как ты, спасёт только алый цветок» – сказала ведьма. Я не пустил её на порог. Она насмерть замёрзла в моём саду. И в том месте выросли прекрасные розы. Каждую весну я приходил к ним, и каждый год они становились всё краше. В память о мёртвой старухе, в упрёк мне, чьи-то невидимые заботливые руки продолжали ухаживать за розовыми кустами. 

Когда какой-то проезжий старик сорвал один цветок, я даже был рад. Я больше не был один. Я мог с ним поговорить. Я мог шутить, делиться едой и историями, я мог наконец-то жить. Старик плакал и умолял отпустить его к дочерям. Я пытался быть хорошим хозяином. Но старик всё рассказывал о своей мёртвой жене и о том, что его дочери станут сиротами, и какая ужасная судьба их ждёт, если он не вернётся домой. А на столе с тихим звоном появлялись тарелки с едой, замок расстарался перед редким гостем. Он всё плакал и плакал, тарелки звенели и звенели, мой разум, привыкший к тишине пылал. Когда пришёл черёд десерта, я не выдержал, с рычанием смёл всё со стола.

— Зачем вы так? Она же порежется, — сказал старик, поджав губы. Он смотрел куда-то вниз.

Я не знал, что ответить. За обедом мы были вдвоём. Бедный сумасшедший старик, я решил отпустить его домой, я же не зверь. Но одиночество так давило, я не смог проявить благородство, я потребовал, чтобы взамен он прислал одну из дочерей. Старик уехал в слезах. 

Она прискакала на закате, когда я уже поверил, что старик меня просто обманул. Но она стояла передо мной. С первого взгляда я был поражён. Сидя в седле, она смотрела на меня сверху вниз. Я спросил её имя, она промолчала. Я решил, что буду называть её Красавицей. 

Она молча прошла мимо меня в замок. Я догнал её – она не сбилась с шага. Я смеялся – её точёные черты оставались неподвижны. Я приглашал к столу – она не отвечала. Я закричал – и увидел на её лице гримасу жалости. Я грозил бросить её в темницу, а она сама зашла в камеру. 

Я так много времени провёл в одиночестве. Я мечтал услышать хотя бы слово. Одно слово. Но она молчала-молчала-молчала. Я приходил к ней с золотом и самоцветами, я приносил шелка и пряности, по моей воле готовились сочное мясо и нежнейшие пирожные. Я молил: одно лишь слово. Но она молчала и смотрела сквозь меня. 

Красавица отказывалась от еды. Я начал бояться, что её красота поблекнет. Что она перестанет быть Красавицей. Что она исчезнет. Наверное, так когда-то исчезла моя мать. Я смутно помнил её. Я был мал, я запомнил её тонкие белые руки, блеск её глаз, ленты роскошных платьев. И голос – звонкий беззаботный щебет. Всё это было до того, как отец узнал её тайну и отослал нас подальше от двора. Нелюбимая женщина, ребёнок, которого лучше бы не было – нам нашлось место лишь здесь. С глаз долой. 

Мать говорила, что он поступил милосердно. А потом постепенно растворилась. 

Я всё продолжил звать Красавицу прозвищем, пока оно не стало привычным. Для меня и для неё. Тогда я ещё не знал, как она умна, как смешно она умеет шутить, какими интересными могут быть наши разговоры. Если бы я мог вернуться в тот день, я бы назвал её… нет! – я бы узнал её имя. 

Я приходил к ней каждый день. Я говорил с ней. Я сам не заметил, как мои истории изменились: больше не было лёгких шуток и ни к чему не обязывающих разговоров, я рассказывал про отца и про мать, про ведьму и розы, про одиночество. Когда я закричал, что устал быть один, она рассмеялась.

Я только спросил, почему. 

— Ты чудовище, — равнодушно сказала она. – А то, что для тебя ничто, однажды захочет стать чем-то. 

Я не понял её слова. Но она заговорила!

Я начал задавать вопросы, а она неохотно отвечала. Я спрашивал про неё, про детство и про семью, про сестёр и отца. Мне впервые стала интересна чья-то судьба. 

Красавица рассказывала о том, как служила при богатой наследнице, и та кричала и била по рукам за малейшую провинность, как научилась читать и писать благодаря этой службе, как начала работать учительницей, как разорился из-за новых налогов лавочник-отец, как умерла мать из-за отсутствия лекарств, и как из большой шумной столицы они оставшейся семьёй вернулись в маленький городишко, откуда однажды ушли в поисках лучшей доли. Любимая дочь – и в этой глуши! Может быть, дело совсем не в любви? 

Я выпустил её из темницы. Я смотрел на её тонкие руки, совсем не нежные и не белые, но такие изящные. Я злился, как мог кто-то ударить по этим рукам. Я сказал ей об этом. Она грустно улыбнулась и сказала, что меня ещё можно спасти.

И я вдруг заметил, что кувшин с вином над моим бокалом тоже держат чьи-то руки. Я разглядел рукава простенького платья, взглянул в испуганные глаза. Я моргнул, и наваждение исчезло. 

— Я просто была для неё ничем, — добавила Красавица. 

Красавица сказала, что любит читать. Я думал, что с таким лицом это вовсе необязательно. Я начал приносить ей книги, и она их читала. Я никогда не думал, что такое удовольствие: смотреть, как кто-то читает. Она отвлекалась и делала заметки. Она рассказывала о прочитанном. Сравнивала романы и крестьянские сказки. Цитировала философские трактаты. Она восхищалась, сопереживала, критиковала и высмеивала. Она язвила – и я смеялся. Она говорила о сословиях, конституции и свободе – а я слушал, затаив дыхание. Она говорила о революции – и я снова смеялся. 

Я видел её так чётко, я ловил каждое её слово. Они все были напитаны волшебством. Пока я слушал её, я видел то, чего не может быть. Я видел, как мой замок наполнен людьми. Видел статную пожилую женщину, вышивающую у окна. Видел множество людей, мужчин и женщин, снующих по коридорам: то молодая девушка пройдёт с корзиной белья, то мужчина в вычурном фраке откроет передо мной двери, то другой подаст полотенце, то женщина с уютным лицом поставит передо мной блюдо с фруктами. И дети, бегающие по внутреннему двору, они помогали взрослым работать, а потом играли. 

Красавица показала мне целый заколдованный мир. Я хотел бы на ней жениться, но даже сосланный, даже заклеймённый преступлением моей матери, я не мог. Но я был так влюблён. И я решил, что должен её отпустить. Она тут же вскочила с места, сказала, что поедет проведать отца. 

Я умолял её не уходить. Говорил, что лес опасен. И куда опаснее то, что за ним. Там волки! Там грязные свиньи! Вот что я знал. Она смотрела на меня с болью. 

— Наверное, всё было зря, — вот и всё, что она сказала. 

Она уехала, не дожидаясь утра. 

Ничего будто бы не изменилось. Я снова остался один. Вместе с Красавицей пропали и руки, сжимающие посуду, и испуганные глаза, и шорох дешёвой ткани, и тихий звук шагов. Ничего этого больше не было. Но я начал понимать. 

Я не видел, кто разжигает камин, накрывает на стол, подстригает кусты в саду и сметает паутину по углам. Я не видел. Нет, я не замечал. Мой взгляд всегда соскальзывал. Никакого волшебства не было. И я это всегда знал. 

Просто я считал себя человеком, а их — бездушной утварью. А они считали себя людьми, а меня — чудовищем. 

Красавица всё же вернулась, когда я уже успел смириться. 

К моему замку вышла толпа. И вела их Красавица. И в руках она несла алый цветок. Толпа обступила мой дом. Толпа ревела. 

Мой замок стал алым цветком. И я не почувствовал ничего. 

Когда я выбежал на улицу, спасаясь от алого цветка, Красавица смотрела только на меня. Я видел слёзы в её глазах. Её слёзы обещали спасение. Тогда я шагнул назад. 

Таких, как я, спасёт только алый цветок.