Алое и белое

Агата была живым воплощением стереотипа, который она так ненавидела. Десятый класс, капитан баскетбольной команды, метр почти два. Её выкрашенные алые волосы сияли ярким огнем. Она носила мешковатые худи, скрывавшие ненавистные, слишком пышные формы, и дышала агрессией. Её уважали и боялись. Особенно — Киррил, самоуверенный и злой, чья навязчивая «симпатия» к Агате больше походила на чувство собственности. Она отвергала его с той же брезгливостью, с какой смотрела на всё «нежное» и слабое.

Тот день, когда всё началось, пахл школой, потом и её собственным раздражением. И вот из-за спины, тише, чем шорох мыши:

— Простите… вы не поможете?

Агата обернулась. Перед ней стояла девочка. Женщина. Белый хвост, идеальные черты, синие прекрасные глаза. Но в седьмом классе? Смешно.

— Ты кто?

фыркнула Агата, пройдясь её взглядом сверху вниз.

— Аврора. Я новенькая. Не подскажите кабинет истории…

— Выглядишь на все шестнадцать

Перебила её Агата, и её низкий, хриплый голос прозвучал как приговор. — На второй год оставалась? Не раз, да?

Аврора покраснела, кивнула. Агата фыркнула, короткий, резкий звук, полный презрения, и развернулась, оставив её в пустом коридоре. Но запах ванили от шампуня этой девочки въелся в сознание. И вечером, глядя в потолок, Агата думала не о завтрашней игре, а об этих слишком взрослых, слишком глубоких глазах.

Назавтра в коридоре столпились. В центре — он. Киррил, защитник из параллельного класса, который уже месяц пялился на Агату с тупым обожанием барана. И она. Аврора. Её прижали к стене. Белый хвост был растрёпан.

— Ты что, с ней лижешься, что ли?

голос Кирилла дрожал от ревности и злобы. Он тыкал пальцем в грудь Авроре.

— Говори сука! Она на меня даже не смотрит, а с тобой, сопливой, болтает? Ты что, ей подругой стала, уродина?

Это было нелепо. Но Агату, будто током ударило. Он ревновал к ЭТОЙ? К этой семиклашке? Потому что Агата… Агата с кем-то заговорила? Ярость, горячая и слепая, поднялась комом в горле. Не за Аврору. За себя. За то, что её, Агату, посмели связать с этой жалкой фигурой.

— КОЗЕЛ ТЫ КОНЧЕНЫЙ ВООБЩЕ

Её рёв, низкий, как рёв медведя, заставил зал замолчать. Она шла через толпу, и люди расступались.

— Кто тебе, мать твою, разрешил дышать в мою сторону? И тем более — трогать то, что ко мне подошло?

Кирилл обернулся, его наглое лицо исказилось страхом.

— Агат… я просто…

— Просто? !

Она уже была рядом. Без предупреждения, с размаху, всей мощью она ударила его кулаком в грудь. Он с грохотом полетел на пол.

— Вот твоё «просто» блять. Больше твой вонючий рот не откроется на моё имя. Понял?

Она наклонилась над ним, её глаза так холодно горели, что он съёжился. Потом она резко развернулась к Авроре. Та смотрела на неё, прижимая к груди портфель, вся сжавшись в комок. В её взгляде была не благодарность, а ужас. Агату это бесило ещё больше.

— И ты..

Прошипела она, подходя так близко, что видела, как дрожат ресницы Авроры.

— Не мешайся у меня под ногами тупорылая свинья. Привлекаешь внимание. Сама же потом жри своё говно.

Она дала ей подзатыльник — не больно, но унизительно, как непослушному щенку, — и ушла, оставляя за спиной тишину, хрипы Кирилла и гнетущее чувство, что что-то пошло не так.

Слухи, запущенные Кириллом, были грязнее и изощрённее. Теперь Аврору травили не только как «шлюху», но и как «наложницу Агаты», «лесби-приманку». Якобы Агата использовала её, чтобы скрывать свои «ненормальные наклонности». Кирилл, униженный, мстил исподтишка, и его дружки находили Аврору в тёмных углах. И каждый раз Агата появлялась. Не из жалости. Из какого-то болезненного, собственнического чувства. Это была ЕЁ проблема. ЕЁ «хвост». Она отгоняла обидчиков с жестокостью, а с Авророй обращалась с грубым тоном: «Опять влипла уродина?», «Хватит ныть, съеби отсюда». Но она замечала всё: новый синяк, дрожь в руках, молчаливые слёзы.

Однажды, после того как Аврору заперли в туалете и облили ледяной водой с головы до ног (это была зима), Агата практически на руках затащила её под лесницу. Аврора дрожала так, что зубы стучали. Агата молча сняла с неё мокрую куртку, закутала в свой собственный, пахнущий табаком пуховик. Потом достала аптечку (она теперь всегда была с ней) и стала обрабатывать рану на локте. Движения её сильных рук были неожиданно аккуратными.

И тогда Аврора, всё ещё дрожа, не выдержала. Она прилипла к Агате, обвила её руками за спину и разрыдалась, тихо, всем своим избитым телом.

— Почему ты… почему ты помогаешь, если ненавидишь меня?

Выдохнула она в грубую ткань её свитера.

Агата окаменела. Прикосновение было невыносимым. Со стоном, полным отвращения к себе, к ситуации, к этой слабости, она изо всех сил толкнула Аврору. Та ударилась о стену и сползла на пол, глядя на Агату пустыми, потухшими глазами.

— Я НЕ ненавижу тебя!

Крикнула Агата, и её собственный голос прозвучал чужим.

— Я… Просто.. Блять... Блять.. Блять.. БЛЯТЬ!!!

Она сбежала. Но та ночь была адом. Перед глазами стояло не отвращение, а теплота того маленького, дрожащего тела, прижавшегося к ней. И её собственная, паническая реакция.

Извинилась она на следующий день на той же лестнице. Фыркнула «вчера перегнула» и сунула в руки Авроре её любимые закуски. В ответ она увидела шок, а и после тихую, печальную понимающую улыбку. Как будто Аврора знала её лучше, чем она сама.

Сближались они как два зверя: осторожно, с оглядкой, шипя, но находя тепло в близости. Агата позволяла ей сидеть рядом на скамейке, пока она курила. Аврора молча приносила ей вторую булочку из столовой, когда видела, что Агата пропустила завтрак. Они не разговаривали о важном. Но молчание между ними стало другим, не пустым, а густым, насыщенным, как воздух...

Както на крыше. Агата рассказывала, как её не взяли в команду по баскетболу из-за «несоответствия имиджу команды». Она говорила с гневом, но в её низком голосе была печаль. Аврора слушала, не перебивая. А когда Агата замолчала, сжав кулаки, Аврора тихо сказала:

— Они боятся тебя. Потому что ты настоящая. А они нет.

Агата обернулась. Она увидела в глазах Авроры жалость. И что-то ещё… что-то жаркое и пылающее. И тогда Аврора, не отводя взгляда, поднялась на цыпочки и поцеловала её.

Это был не просто поцелуй. Это было землетрясение. Страсть, долго сдерживаемая, вырвалась наружу — нежная и яростная одновременно. Агата не ответила сразу. Она застыла, её тело сжалось. Но она не оттолкнула. Потом её руки, неуклюжие, сами нашли бока Авроры, притянули её ближе. Её губы, такие начали двигаться в ответ, сначала неуверенно, потом с жадностью. В этом поцелуе пали все стены. (И Я ТОЖЕ) Остались только они — сильная, неуклюжая Агата и хрупкая, не по годам Аврора.

Их полтора года были раем. Тайные встречи, шепот в темноте, пальцы, сплетённые вместе. Агата училась нежности. Училась улыбаться. Аврора училась быть смелее. Но тень Кирилла и тех, кто ему подобен, витала над ними. И вот в один декабрьский день их поймали.

Видео с крыши, где они целовались, облетело везде в школе. Для Агаты, начался ад. «Лесбиянка-педофилка» теперь это клеймо жгло её. В коридоре слышалось: «Лесбуууха хаха» «ля педофилка идет» «на малолеток она запала, побить бы её хорошенько». Но самое страшное когда она пришла за Авророй. Кирилл, чья одержимость Агатой лишь укрепилась от времени, поджидал её в кабинете. Он был не один.

—Ну что, Лесбуха

Он преградил ей путь в кабинете физики.

—Не нашла кому свою дуру отдать, вот и решила сама попользоваться ребёнком? Тебе пару лет подождать надо было, педофилка кривая

Он тыкал пальцем ей в грудь. Его дыхание било в лицо перегаром.

—Молчишь? А вон как на крыше развлекалась! Все видели! Все знают, какая ты шлюха на самом деле! И твоя дурочка шалава тоже!

Какое-то слово «Шалава», тон, с которым это было сказано, — лопнул терпение Агаты. Всё, за что её травили, вся боль, весь страх за Аврору, вырвались наружу. Агата бросилась на него. Они с грохотом рухнули на пол. Кирилл был сильнее и тяжелее. Он бил её, стараясь попасть по лицу, по глазам. Один удар пришёлся в висок. Второй — кулаком в глаз. Агата почувствовала хруст и взрыв адской боли. Что-то тёплое и липкое хлынуло по её щеке. Она ничего не видела с одной стороны. Только что-то красное.

Кирилл, увидев кровь, на мгновение замер.

—Вот тебе, уродка лесбийская.

Закричал он, приподнимаясь.

В этот момент её пальцы нащупали на полу выпавшую из чьего-то пенала шариковую ручку. Без мысли, на чистейшем инстинкте защиты себя, своего счастья, Агата рванулась вверх и со всей силы, какая у неё ещё оставалась, всадила стержень ручки ему в горло, чуть ниже кадыка.

Наступила оглушительная тишина. Кирилл захрипел, его глаза округлились от непонимания. Он схватился за торчащий из шеи предмет, из которого уже сочилась алая струйка. Потом хлынул поток. Он упал на колени, потом набок, судорожно дергаясь. Агата стояла над ним, вся в крови — его и своей. Сквозь здоровый глаз она видела, как алый цвет растекается по серому полу. В ушах стоял звон. Боль в глазу была невыносимой.

Потом — сирены, крики, чужие руки. Кирилл скончался по дороге в больницу. Потерянный глаз у Агаты спрятали за повязкой. Уголовное дело, психиатр, учёт. Родители, смотревшие на неё со смесью ужаса и стыда, уже собирали документы для отказа. Вся её жизнь —баскетбол, школа, будущее —превратилась в пепел за один день.

Агата встретилась со своей любовью на крыше, на снегу, как в первый раз. У обеих были свежие синяки — Агату избили в подъезде, Аврору — одноклассники. Холодный ветер гулял по их волосам.

Аврора плакала беззвучно, крупные слёзы катились по синякам.

—Это я… я тебя погубила. Если бы не связалась с тобой…

— Заткнись

Тихо сказала Агата. Но в её голосе не было злости. Была усталость. Она притянула Аврору к себе, прижала к своей широкой, твёрдой груди.

—Знаешь, не смотря на свою популярность, не смотря на всех звёзд которые хотели быть со мной, я впервые полюбила кого-то... Ты особенная Аврор.

Она поцеловала её в лоб. Потом губы — потрескавшиеся, солёные от слёз. Поцеловала глубоко, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, всю нежность, на которую только была способна.

Потом она встала. Медленно, тяжело. Смотрела вниз. Наклонилась, сняла свои потрёпанные кроссовки. Поставила их аккуратно. Потом носки. Босые ноги почувствовали ледяной бетон.

Она обернулась. Аврора смотрела на неё. И в её синих глазах не было и тени сомнения. Было понимание. Было решение. Она тоже сняла свои туфельки и тонкие носки. Встала рядом. Их руки встретились. Пальцы Агаты, большие и сильные, полностью закрыли хрупкую кисть Авроры.

— Страшно?

Хрипло спросила Агата, глядя вперёд, в пустоту.

— С тобой, нет

Прошептала Аврора, прижимаясь к её плечу.

— Никогда.

Она притянула Аврору к себе и нежно, как когда-то та сама сделала, поцеловала её. Это был поцелуй— прощание, поцелуй—боль. Горький от слёз и сладкий от последней нежности. Они держались друг за друга так крепко, будто хотели срастись в одно целое, которое уже никто не сможет разорвать.

Медленно, с невероятным спокойствием, она взглянула в её красивые как океан глаза.

—Я люблю тебя— прошептала Аврора.

—Я люблю тебя, мой лучик— кивнула Агата.

Они шагнули вперёд, в пустоту, обнявшись так крепко, как только могли.

Удар о землю был стремительным и милосердно быстрым. Они лежали позади школы, в снегу, на спортивной площадке, где когда то Агата стремительно и яростно играла со своей командой в баскетбол. Агата, в своём алом худи, с алыми волосами, раскинулась на белоснежном под луной снеге. Из-под неё медленно, неспешно растекалось тёмно-алое пятно, тёплое. Аврора лежала рядом, её белые волосы смешались с рыжими, её маленькая, хрупкая рука всё ещё была зажата в сильной, спортсменской руке Агаты. Она походила на чистый, нетронутый снег, который навсегда окрасился в цвет своей любви.

Алое и Белое. Кровь и Снег. Пламя, которое не смогло растопить лёд этого мира, но навеки смешалось с ним в последнем, страстном объятии.

Наутро уборщик, ругаясь, нашёл их. Две пары обуви, аккуратно стоящие на краю крыши, и внизу — картина, от которой у старика перехватило дыхание и на глаза навернулись слёзы: ярко—алая кровь, застывшая на ослепительно белом снегу, и две девочки, держащиеся за руки, будто просто уснувшие. Та, что ненавидела любовь, заботу, и нежность, обрела их в полной мере только перед смертью, в вечном соединении с самой нежной душой, какую только знала. А мир, который так жестоко отверг их любовь, теперь навсегда сохранил её образ — трагичный, прекрасный, как клякса алой краски на чистом листе бумаги.