All I have are negative thoughts

«All I have are negative thoughts», — признается Артур Флек своему психиатру. Простите, но позволю себе небольшой произвол и спекуляцию: больно уж мне хочется эту фразочку перевернуть, чтоб вышло совсем по Достоевскому: «negative thoughts is all I have». И вот здесь мы находим уже не только крик о помощи, здесь будет нечто иное, даже, быть может, и совсем противоположное тому, что услышит чинный и благодушный зритель, а именно:

«Вот в этом холодном, омерзительном полуотчаянии, полувере, в этом сознательном погребении самого себя заживо с горя, в подполье на сорок лет, в этой усиленно созданной и все-таки отчасти сомнительной безвыходности своего положения, во всем этом яде неудовлетворенных желаний, вошедших внутрь, во всей этой лихорадке колебаний, принятых навеки решений и через минуту опять наступающих раскаяний - и заключается сок того странного наслаждения, о котором я говорил. Оно до того тонкое, до того иногда не поддающееся сознанью, что чуть-чуть ограниченные люди или даже просто люди с крепкими нервами не поймут в нем ни единой черты». 

В одном из своих интервью Тодд Филиппс признаётся, что больше всего гордится выдержанным тоном своего фильма. Тон этот режиссёр определяет как «disturbing» — не только «тревожный» и «жуткий», но и, например, «волнующий». И действительно, в показной гадостности «Джокера» (некоторые сцены напрямую отсылают к традиции боди-хорроров) есть что-то завораживающее; так иной ребёнок способен часами глядеть на копошащийся комок червей, находя в этом зрелище странное удовольствие. 

Вот и я с самой открывающей сцены «Джокера» ощутил нечто схожее: картинка, музыка, даже искаженная физиономия Артура дарили мне необъяснимое чувство комфорта и уюта. Я не хотел выходить из мира «Джокера», до сих пор не хочу. Конечно, здесь нужно отдать должное оператору, декораторам, художникам по костюму, по свету, да и всей творческой команде фильма. Работа по созданию художественного мира проделана колоссальная. Но дело все же не только в этом. Быть может, и совсем не в этом. 

Большую часть фильма Артур пытается получить хоть какой-то отклик от внешнего мира. Его клоунские танцы, его робкая улыбка, глухой и натянутый смех — все это направлено вовне, к людям, будь то случайный прохожий, лицемерный коллега или симпатичная соседка, встреченная в лифте. Артур ищет их одобрения, или, вернее, признания, что он всё-таки есть, что он не хуже других, что он существует в этом мире. Конечно, «ад — это другие»: Артур прочувствовал эту мораль сполна. Всю жизнь мать указывала ему, кто он и что он: «no matter what, you should always put on a happy face»; и тут же: «shouldn’t you be funny to become a comedian?» Но ведь в том-то и загвоздка: другие неизбежны, лишь посредством другого мы получаем свою санкцию на существование в рамках общества. Говорю общества, подразумеваю мир, ибо тесная структура Готема весь мир скукоживает до состояния общества. Поэтому-то Артур и сомневается, что существует — его не то что недооценили, его вовсе никто оценивать не собирался. Тут все понятно, очевидно: дважды два четыре, Артур - фрик, недостойный и толики внимания. 

В конце концов, сам смех всегда должен быть направлен на другого, должен быть согласован с другим. Смех без причины - признак дурачины; пуще того, одинокий смех есть абсурд, отклонение. Смех, согласно концепции Бахтина, является важнейшей формой социализации, которая хоть и противопоставляет смеющихся «официальной культуре», но на самом деле эту культуру отражает и обновляет. 

Однако Артур не может быть понят и здесь: никто не находит его шутки смешными. Оказывается, нормы «смешного» точно так же устанавливаются сверху, как и нормы «правильного», «морально-нравственного». Артура не принимают даже в той сфере, где, казалось бы, всякая вражда, всякая разрозненность должны быть сняты самой внутренней логикой смеха.

Но тут есть и обратная сторона. Да, никто не смеётся шуткам Артура (вы что, над таким нельзя шутить!), но и сам Артур прекращает смеяться над их шутками ровно в тот момент, когда выходит за пределы комнаты. 

Единственный путь утверждения себя, своей реальности, который остаётся у Артура — это путь отторжения и ненависти, путь, требующий устранить всякий эмоциональный контакт со внешним миром. «I don’t believe in anything — that’s better for my performance».

Важно, что и политика, к которой так старательно привязывают «Джокера», нашего героя совсем не интересует: Артур четко даёт понять, что он - клоун-одиночка, а не какой-то самопровозглашённый лидер протеста. Его ненависть — вещь интимная, не социальная. Артур бежит в свою ненависть точно так же, как обиженные дети, желающие скрыться от родителей, с головой ныряют под одеяло.

Заметим тут на полях, что интонации и мимика Артура выдают в нем совершенного ребёнка, наивного, ранимого, а главное - жаждущего хотя бы капельки внимания. И он совершенно искренне не понимает, отчего же мир не отвечает ему взаимностью, отчего люди только и делают, что поворачиваются к нему спиной. 

Вот это-то чувство всепоглощающей ненависти и создаёт то странное ощущение уюта, о котором я писал выше. Ненависть — роскошь аскета. Ненависть позволяет отсечь все внешнее, лишнее, слишком тревожное, слишком суетное, грозное. И более того — именно всепоглощающая, нелицеприятная ненависть оказывается ненавистью очищающей. 

Ненависть позволила Артуру найти и настроить свою внутреннюю музыку. Правда, под музыку эту станцует уже не Артур, но Джокер.