Alcohol

Рокочущие басы клубной музыки стихают слишком резко, пылающей кожи касается прохладный воздух, из забитых смогом лёгких вырывается плаксивый выдох, отдалённо напоминающий стон. Ландо неожиданно чувствует эйфорическое покалывание внизу живота, мышцы расслабляются, озадаченные головокружительной невесомостью. Если бы накаченный алкоголем мозг всё ещё функционировал в прежнем режиме, гонщик бы предположил, что в коктейли было что-то подмешано. Возможно, даже согласился, что подмешал сам, всё же отвечать за свои действия после нескольких шотов хорошей водки ему было просто невыносимо тяжело. Счёт времени был потерян окончательно, а лица смылись, как стёртые водой свежие краски. Где-то в периферии всего этого алкогольно-тусовочного ада ему чертовски, до ломоты костей и жара в паху захотелось вернуться в номер. Вытащить чёртового Оскара Пиастри из комфортных стен, утянуть в сумасшедший водоворот, привычный британцу с молодости. 

Он отчётливо помнит точёный силуэт его обнажённого тела, облитого ядовито-розовой жижей желейного сиропа. Помнит, как сокращались мышцы торса под его языком. Взгляд Оскара... Твою мать, он хотел сожрать его. Взять как самую распутную блядь прямо на барной стойке, не чураясь полного клуба людей. Ландо прикусил губу, позволяя воспоминаниям затопить голову. Он помнит, каким бывает привычно спокойный и сдержанный Пиастри, чертовски горячим, грубым, доминантным. Шепчущим на ухо севшим тихим голосом самые развратные вещи, которые когда-либо внимали уши Норриса. 

— Ландо, — мужчина готов поклясться, что слышит этот голос снова. Он пробрался к нему под кожу, впитался в вены, пульсируя раскалённой лавой где-то в тонких прослойках вен. Британец хрипло, неразборчиво пытается позвать его по имени в ответ, приманить поближе, чтобы ощутить каждую неровность кожи под немеющими пальцами, — Ландо, — на мгновение чувство невесомости исчезло, голос, сводящий с ума, потерял грубость, став тихой нежностью, успокаивающе задувающий полыхающие языки пламенных мыслей. 

— Оскар, — хрип, вырвавшийся из обезвоженного горла, не позволяет произнести имя чётко. Гортань сокращается с ощутимым трудом, вязкая сухость катится колючим комом в переполненный алкоголем желудок. Воздух впивается в лёгкие, тяжёлый, имбирно-цитрусовый аромат. Ландо бы хотел им задохнуться, подавиться, откашляться, вдохнуть снова, повторять этот мазохистский ритуал снова и снова и снова... 

Сердце судорожно колотится в груди, разогнанное фантазиями. Он чувствовал этот парфюм так часто... В боксах, пробивающимся сквозь гарь резины и жар трассы. В офисе, купидоновой стрелой врезающимся в лёгкие средь десятков чужих запахов. В номере, когда из окна лёгкой рябью лился прохладный ветер, а мускус разгорячённых тел сливался во едино, прерываясь звуками тяжёлого дыхания. Ландо готов поклясться, что возносится. Чувство эйфории охватило мышцы живота, опустошило лёгкие. Подождите... Кто-то держит его на руках. Ландо чувствует перекатывающиеся мышцы бицепсов и тепло чужого тела. Затёкшая ладонь неторопливо очерчивает широкую грудную клетку, поднимается выше, уже обладая твёрдой решимостью. Когда пальцы зарываются в мягкие волосы, Норрис уже знает их цвет, чётко представляет себе запах.

— Оскар... Мой Оскар, — Ландо надеется, что он об этом просто подумал.

— Да... Это я. Кхм, я положу тебя, ты не против? — знакомый голос звучит словно из под воды, теряется на фоне часто бьющегося сердца. Британец жмётся к широкой груди сильнее, придавая словам куда меньшее значение, чем стоило бы.

— М... Да. Нет. Нет, не хочу, — Ландо задумчиво выпячивает губы и ластится головой к крепкому плечу. Оскар позволяет себе сдержанно выдохнуть, но продолжает стоять над кроватью, рассматривая лицо напарника.

Зеленоватые глаза тёмные, под тусклым отельным освещением почти серые, зрачки расширены, веки слипаются. Пиастри безумно хочется напомнить, что завтра им нужно выезжать в Барселону, хочется сказать, что компания девушек, плаксиво умолявшая присоединиться, забив на Ландо, была абсолютно точно не лучшей, а то количество алкоголя, которое влил в себя британец было и вовсе близко к смертельному. Но тёплые руки Ландо гладят шею, едва ощутимо царапают футболку на груди. Его глаза горят непередаваемо жарким огнём, а вес его тела будит неподобающие мысли. Это всё отвлекает, и чертовски сильно действует на нервы.

— Оскар... — Ландо тянется выше и австралиец принимает отчаянное решение развернуться и опуститься на кровать прямо с сокомандником на руках. Британец хрипло смеётся, рвано выдыхая, а после медленно, с очевидно заторможенными движениями приподнимается на колени, с трудом перекинув ногу через бёдра Пиастри. Однако, усевшись и несколько раз поёрзав удобное место гонщик себе всё же находит, выдыхая и укладывая вытянутые руки на широкие плечи, — Итак... — прикусывая губу и облизывая пересохшие губы тянет Ландо, покачиваясь прямо перед лицом австралийца.

— Да? — Оскар удерживает узкие бёдра, проклиная себя за то, что надел джинсы. Каждый раз, стоило пьяному телу качнуться, упругие ягодицы задевали ощутимо взбухающую ширинку. И чем чаще Ландо слышал сдержанные, выпущенные сквозь зубы вздохи, тем активнее и плотнее прижимались его бёдра, — Прекрати, — предупреждение вырвалось из груди севшим рокотом. Норрис приоткрыл губы, выдохнув слишком очевидно - ему понравился такой тембр и тон.

— Ты можешь остановить меня, — Пиастри, право, было бы легче оторвать себе голову, чем остановить происходящее хотя бы на мгновение.

Он мог бы скинуть его с себя, мог бы встать, отойти, сказать что-то унизительно грязное и выскользнуть за пределы номера. Где переночевать - нашёл бы. Но... "Но" оказывалось каждый раз куда большим, чем можно было бы описать. Оскар просто не знал, как вложить все свои эмоции и ощущения в несколько слов, чтобы наконец подписать полку с миллионами воспоминаний и желаний, отведённую для Ландо в своей голове. Он слишком привлекал, слишком дурманил, пьянил, выводил из себя. Он всегда был таким "слишком", что найти самое лучшее из списка означало бы приуменьшить прочее. Британец качает головой из стороны в сторону, очаровательные тёмные кудри повторяют это движение, длинные ресницы порхают как крылья, зелёные глаза испепеляют желанием. Ладони Ландо, замершие на плечах катятся ниже, от груди к торсу, к самому краю футболки. Проводят по краю, заставляя вставший член заинтересованно дёрнуться, реагируя на новый прилив возбуждения. Норрис не разрывает зрительного контакта, когда его пальцы попадают под ткань футболки. Оскар давится воздухом, чувствуя жар от каждого прикосновения. Это нужно закончить. Его нужно остановить. Всё становится слишком опасным, после всё станет непозволительно запутанным. Но ладони срываются с бёдер и обхватывают щёки удивлённого мужчины.

Столкновение губ звучит для пьяного сознания Ландо как взрыв сверхновой. Губы Оскара мягкие, упругие и влажные, такие тёплые и нежные, точно как он и представлял. Приподнятые брови медленно опускаются ниже, подлезшие под футболку ладони бьёт электрическим разрядом. Норрис был бы не против секса, в большим удовольствием помог бы снять напряжение и получил бы от связи с Оскаром поистине неземное удовольствие, но... Поцелуй? Британец не отвечает, замерев как каменная статуя. Мышцы болезненно заныли от резкого напряжения, от лица отлила краска, сделав его на несколько тонов бледнее. Оскар оторвался через несколько секунд, опасливо заглядывая во всё ещё удивлённые глаза. То, как Пиастри поджал губы и поспешил убрать руки лишь подтвердило догадки - это был порыв из чувств, не от желания. О... О чёрт, Оскар.

— Ты... Поцеловал меня, — низкий голос был не менее шокированным, он словно выдохнул слова с остатками воздуха, пожелав больше никогда не дышать той дрянью, что вдыхал раньше. Онемевшие руки мелко задрожали, глаза лихорадочно забегали по лицу напротив. Оскар нервничает, отводит глаза и опускает руки, не убирая слишком далеко, даже будучи настолько потерянным, всё равно готов поймать пьяного напарника, если тот надумает встретиться с полом.

— Ландо... Я подумал... Блять... Ты не этого хотел, да? — Ландо кажется, что если бы алкогольная кома накрыла его в этот момент, он бы выбрал с потрохами в неё провалиться, лишь бы не слышать той потери, что сквозила в знакомом голосе. Руки британца осторожно, нерешительно приподняли лицо напарника, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Оскар... Ты что-то испытываешь... ко мне? — тихий, интимный шёпот в самые губы ещё больше прибавлял паники потерянному от странной реакции Пиастри. Ему казалось это таким... Очевидным? Он ведь делал всё, чтобы показать это? То, что между ними происходило до поцелуя для Ландо было обыденностью? Мысли заводнили голову, страх смешался с возбуждением и неловкостью, превратившись в жаркое покалывание под рёбрами.

— Да. Конечно да. Мне казалось, что ты давно знал, — Ландо соврал бы, если бы сказал, что не замечал привязанности Оскара, соврал бы так же, что все прикосновения и время вместе не было очевидным сигналом к этим чувствам, но он... Что он? Пьяный придурок, пытавшийся соблазнить давно нравящегося ему напарника. Возможно это и были его... Взаимные чувства?

— Оскар, я... Блять, я так не хочу говорить об этом пьяным... У меня не было... Серьёзных отношений с парнями, Оск. Я не влюблялся в них в привычном понимании, поэтому... Я не знаю? Я видел, что нравлюсь тебе. Ты нравишься мне. Но... Я думал, что ты просто хочешь переспать со мной, и я тоже хотел... Но я... — Ландо ранит то, какими доверительными, внимательными глазами смотрит Пиастри. Как можно быть таким? Как можно смотреть так, что сердце начинает биться чаще? Это несправедливо. Это неправильно. Ландо обхватывает его щёки ладонями, прижимаясь своими губами к его. 

Поцелуй ощущается как в первый раз. Взрыв звёзд, имеющий поистине космический размах. Под зажмуренными глазами пляшут росчерки белоснежных вспышек, ладони сжимают щёки австралийца так сильно, что ему, вероятно, больно. Но ощущение, сковывающее тело в момент, когда руки Оскара обхватили его талию, прижимая ближе, сносит на своём пути не только планету, все законы физики, все звуки и цвета, все запахи и мысли. Они зависли в густом вакууме, подарив друг другу лишь ощущение, пронзающее сердце алой нитью пылающих чувств. Оскар тянет на себя сильнее, скользит руками от талии к пояснице, медленно, с нажимом поднимается выше, разглаживая крылья лопаток с особенной осторожностью. Ландо большими пальцами ласкает щёки, неторопливо соскальзывает ладонями к шее, удерживая линию челюсти так, чтобы поцелуй можно было менять и путать. Их губы влажные, скользкие, такие мягкие и горячие, пульсирующие от налившейся крови и дрожи. Воздуха слишком мало, лёгкие быстро начинают гореть от желания вдохнуть. Ландо болезненно, обречённо хнычет в самые желанные губы, прежде чем вынужденно отрывается. Глоток воздуха выходит слишком резким и громким, таким жадным, что сбитое дыхание Оскара кажется лёгкой насмешкой над его чувствительностью.

Комнату окутывает лёгкая вуаль тишины, тела всё ещё дрожат от рокочущего внутри желания, кровь всё ещё раскалённая, болезненно быстро гонимая по сосудам. Глаза в глаза. Одно дыхание на двоих. Оскар смотрит как человек, никогда не видевший моря. Удивлённо, нежно, с особенным интересом того, кто раньше не видел ничего красивее. Бледная ладонь в тени номера кажется особенно яркой, замирает у самого лица, так и не прикоснувшись. Ландо видит, как дрожат пальцы, видит, как едва заметно шевелятся опухшие, блестящие от слюны губы. Жаркая волна смущения заставляет лицо полыхать, но он всё равно подаётся чуть в сторону, прижимаясь щекой к горячим пальцам. Оскар вздрагивает всем телом, концентрирует взгляд и потерянно выдыхает, издавая какой-то робкий, слишком уязвимый звук. 

— Ландо... — в его голосе столько благоговейного восхищения, столько невысказанного восторга. Британец спускается чуть ниже, оставляя несколько поцелуев на сгибе большого пальца. Что он, блять, делает? Почему ему так нравится чёрный, поглощённый тенями взгляд напарника? Почему он так дрожит от ощущения чужого стояка? Что за невыносимое, жадное чувство нежности разливается под рёбрами?

— Оскар, — осипший голос ломается, тишину прерывает лишь их дыхание и шорох одежды. Картинка перед глазами стирается, когда Пиастри подаётся вперёд снова. В этот раз поцелуй не мягкий. Не нежный. Одержимый и дикий, жадный и нуждающийся. Ландо запускает ладонь в каштановые волосы, оттягивая у самых корней. Оскар хрипло шипит ему прямо в губы и толкается внутрь языком, порывисто переворачивая их на кровати. 

Вес Оскара ощущается как что-то совершенно новое. Необъяснимо нужное и желанное, но такое странное. Ландо не раз чувствовал на себе других людей. Женщин и мужчин. Но сейчас... Раздвигая в стороны задеревеневшие ноги, ему искренне казалось, что он заново познавал мир. Тело казалось чужим, все мысли путались и терялись, ладони парализовало от волнения и желания, а тяжесть, придавившая к матрасу, вызывала эйфорическое, по истине удушающее чувство удовольствия. Бёдра Пиастри так идеально вклинивались между бёдер, ладони так чувственно отзывались на нужды разморённого алкоголем тела, а его язык с таким рвением искал встречи с языком Ландо, что это казалось даже смешным. Они так сильно нуждались в каждой частице друг друга, что готовы были задыхаться до боли, прижиматься до ощутимого дискомфорта и терпеть силу сведённых судорогой удовольствия пальцев, впивающихся то в бёдра, то в талию, то в плечи и шею.

Одежда сминалась под их телами, футболки, толстовка Оскара, штаны. Что-то частично валилось с края кровати, что-то просто комком валялось в смеси одеяла и скомканных простыней. Личного пространства не оставалось. Пиастри сканировал обнажённое смуглое тело со скрупулёзностью оценщика, которому принесли древнейшую реликвию. Его пальцы то и дело оглаживали родинки, родимые пятна, изгибы, бугры мышц, грудь, то и дело возвращаясь к щекам, чтобы сжать их большим и указательным пальцем во время поцелуя. Ландо задыхался от внимания. Смущение давно перешло за грани того, что он мог хоть как-то проявить. Щёки пылали, тело дрожало, пальцы одержимо скользили по крупному развороту плеч, словно эта изученная, давно знакомая деагональ была единственным, что удерживало переполненный желанием и нежностью мозг. Стоило лишь влажным губам Оскара скользнуть от подбородка на шею, как комната впитала первый особенно громкий стон. Ландо впился в длинные волосы на затылке, откинувшись как можно дальше, выгибая спину до судорожной дрожи в позвонках. Ему так хотелось ощутить больше, так необходимо было просто ещ раз ощутить как горячий язык ведёт длинную дорожку от ямочки ключиц к кадыку.

Оскар сыпал по телу сотнями, тысячами поцелуев, рассыпая их, словно искры самого большого, самого красивого фейерверка. Пересчитывал губами рёбра, осторожно, бережно скользя пальцами по внутренней стороне бедра. Игрался языком с чувствительными горошинками сосков, когда впервые коснулся влажной головки чувствительного члена. Ландо задохнулся, тут же закусив собственные дрожащие пальцы. Оскар несколько секунд смотрел на него пьяными глазами, а после несколько раз поцеловал под пупком, отстранившись. Норрис панически подался следом и болезненно зашипел от колючей боли, мурашками прокатившейся по затёкшим мышцам. Пиастри вернулся быстро, заняв своё прежнее положение меж разведённых коленей и осыпав торопливыми, извиняющимися поцелуями лицо и шею британца.

— Всё хорошо, без смазки было бы тяжелее, — Ландо с трудом осознавал смысл и отдался ощущению физической близости с головой. Это успокаивало сильнее и надёжнее. Он знал, что Оскар не сделает больно. Иначе это не был бы Оскар, верно? Знал, что сейчас, окружённый самыми надёжными, любящими руками, бояться может разве что себя самого, и то не уверен, что Пиастри сдался бы в этой бессмысленной войне.

Тёплая влага на длинных пальцах Пиастри скользит тонкими каплями по внутренней стороне бёдер. Они смотрят друг другу в глаза, когда первый палец медленно проникает внутрь. Ландо тяжело, глубоко дышит, не совсем понимая, почему так сильно волнуется. Он проходил через это не один раз, верно? Его пальцы длиннее и толще, он трахал себя ими не раз, но почему-то именно сейчас дрожь парализовала тело, а мысли крутились лишь о том, какие у Оскара тёмные глаза. Как вторая его ладонь успокаивающе придерживает затылок, а тела прижаты друг к другу, почти не оставляя свободного места. Стоны срываются бесконтрольно, слишком часто и откровенно. На втором пальце, на каждом уверенном толчке внутрь, на уверенном растяжении его стенок. На третьем с глаз невольно срываются слёзы, и Ландо парализует мысль, что он не удивляется, когда Оскар панически быстро начинает собирать их губами, попеременно спрашивая, всё ли в порядке. Как бы британцу хотелось объяснить, что в этих солёных каплях столько панического, бесконтрольного счастья, сколько не было ни в одной его связи за все годы жизни.

— Оск, — Ландо кусает щёки изнутри, когда крупная головка члена толкается внутрь. Дрожит всем телом и в то же время чувствует, как тело возносится к самим небесам от топящей сознание боли и удовольствия. Ему так хорошо. Так хорошо прижимать горячее тело Оскара к своей груди, впиваясь ногтями в широкую спину. Так хорошо слышать его неприкрытое удовольствие, отзывающееся тихими стонами при каждом сантиметре, оказавшемся в плену тугих стенок. — Оск, я люблю тебя. О господи, я так люблю тебя, — они оказались так близко, что судьба невольно толкнула ещё сильнее — Оскар впился в губы одержимо, с жадностью задыхающегося без любви. 

— Я тоже люблю тебя, Ландо. Сильнее всего на свете, — капли пота на их торсах смешались, первые толчки оказались самыми чувствительными и тяжёлыми. Ландо дрожал всем телом, панически впиваясь то в волосы, то в спину, фактически заставляя Оскара держать себя на весу, чтобы между телами не оставалось ни одного свободного миллиметра. 

Хорошо, так хорошо

Ещё, ещё, ещё, прошу

Умоляю, Оскар

Ландо

Утро наступило так незаметно, что Ландо бы не поверил себе, если бы солнце не слепило его утомлённые глаза до сухой, колющей боли. Мыча что-то нечленораздельное, он скатился с подушек, прижавшись к тёплой коже обнажённой груди. Размеренное сердцебиение вызвало на лице искреннюю, неконтролируемую улыбку. Крепкий захват рук расслабился во время сна, но давление от объятий ощущалось до сих пор. Норрис уткнулся подбородком в расслабленные мышцы груди и смотрел на умиротворённо сопящего Оскара из своего маленького, надёжного укрытия.

Первой возникшей в голове мыслью, не связанной с Оскаром, было хорошенько отблагодарить Ферстаппена. Всё же его идея наконец набраться смелости и нажраться с уверенностью, что его заберёт кто-то помимо лучшего друга, была успешной, стоит отдать должное.

Но после. После того, как будет готов завтрак, и после того, как Оскар проснётся. А пока можно снова прижаться поближе и продолжить прятаться. В этих объятьях ему всё равно всё можно.