Алхимики.

То самое первоначальное сусло — эссенция страшного варева, зелья тюремно-лагерных застенков, хоть и сепарируется надзирательными механизмами, но, отнюдь, далеко не всегда удачно, и его токсичные элементы диффузируют с совершенно новыми, чистыми компонентами, только что добавленными заботливой рукой системы исполнения наказаний.

Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что имеет место совершенно дилетантский алхимический просчёт, если бы мы, конечно, имели дело с грубыми материями — к примеру, благородных / неблагородных металлов. Но нет же — здесь преобразуют души! Поэтому на этот раз тема — «особенности социального взаимодействия» разных частей этой взвеси.

Даже за свои, по статистическим меркам скромные, два с небольшим года, закрывая глаза, не припоминаю и половины всех «негодяев», мириадами взирающих из глубин сознания: бескрайние вариации наркоманов, алкоголиков, членовредителей, взяточников, поджигателей, убийц, обманщиков (как и на моей работе барменом, скажете вы) — и далее всех, с кем приходилось говорить.

Да, они и не откладываются на подкорках: обыденны они, скучны и их истории, до невозможности утомительна окружающая их бытовуха; запоминается только что-то, исключительно далеко выходящее из рамок нормального.

И здесь на сцену выходят истинные гомункулусы — зубастый маргиналист, кровавые боги аборигенов, патогены, под которыми мутируют личности, психотоксины, ментальные трансформаторы. Когда за заурядной наружностью скрываются годы заточения в бывших СНФ (этот факт не учитывается, и в глазах системы — ты впервые приступил закон), когда люди судятся годами и пересиживают в СИЗО большинство своих сокамерников, растворяясь в тюремном быту, как в кислоте. Но чаще всего — это кто-то настолько хорошо и, к ужасу, неподдельно олицетворяющий преступления и обвинения, что словно мимикрирует под окружающую обстановку; все они невероятно приспособлены и с удивительной лёгкостью вписываются в условия неволи. Дарвинизм, который мы заслужили.

Впервые попавшие в застенки и ещё сохранившие в себе человечность — «пахнущие волей» — показывают одни и те же поведенческие паттерны, чем пользуются старые аборигены, паразитируя на всех и вся; напряжение личных границ струнами нервов.

К чему всё это популяризованное в местах лишения свободы образование, саморазвитие или банальные, а может, не очень философско-теологические изыскания, если есть войны душащей бытовухи со своими интригами и провокациями — вот и вся жизнь её статичным пейзажем стен, её цели, мировые события и политика; комнатная тирания, последние самоутверждения.

Вспоминается, как однажды по просьбе поставить фоном что-то подходящее для семейных гостей ресторана, заместо футбола, я не нашёл ничего лучше Animal Planet с милейшими пандами, грызущими бамбук, и ушёл на перерыв. Вернувшись же, обнаружил занимательных паукообразных, поедающих многоножку, а следующим кадром — послетрапезно блаженствующую семью львов в море крови и костей.

Вот схожие ощущения меня одолевали — имею в виду неловкость больше, чем шок, — когда слушал истории и наставления бывалых аборигенов у «ночного костра» под кружку чая. Они заставляют кровоточить уши, леденят кровь и кости, сводят с ума — какой бы лоск нонконформистской мудрости не наносили. Вся мерзость животного мира — в прямом и переносном смыслах: постоянно фигурирующие тараканы с клопами, беременные кошки, какие-то птицы, поедающие друг друга, сказания о взаимоподдержке и постоянном превозмогании чего-то. Последнее же почему-то почти всегда связано с самовредительством.

Речь тут, отнюдь, не о протестных голодовках, но, например, о перспективах сепсиса и столбняка, чтобы не делать общую зарядку в колонии. А ещё один гений, недовольный скудностью и качеством «баланды», намеренно довёл себя до язвы, что позволило требовать льготного диетического питания.
Термин «лайфхак» заиграл новыми красками, да?

Одним из главных признаков наличия интеллекта, присутствия самосознания, личности — является облачение мыслей в слова: они предполагают язык, а он, в свою очередь, отражает, а в данном случае — предполагает идентичность, менталитет, образ мышления. Речь аборигенов — форма хаоса, основанная на подмене понятий и порицании вольного воспитания, со всей бессмысленностью обрушивающаяся на здравый смысл. Ох уж эта тюремная полемика: не заботит что-то одно — значит, плевать на свою жизнь; уважаешь наш образ жизни — значит, презираешь тех, кто живёт иначе, и так далее. Диалектический тюремизм.

Сленг — явление, возникающее в обособленных социальных группах, а в обществе, подвергнутых социальному же остракизму, он приобретает монструозные очертания. Помните всю эту кринжуху с флексами, вайбами и зумерами? Так вот — выдыхайте! — «что, уснул? Хмырь упаял!?» Почему еда — это «хмырь»? В моём понимании хмырь — тот, кто на каждый ужин с ноября по март кормил заключённых солёной селёдкой!

Каждый раз, поедая форшмак, гречневую-селёдочный тар-тар, салат с сухарями и селёдкой и десятки других решений, после которых можно было бы составить меню заведения («сидим — селёдим», как тебе, Ивлев?), хотелось заглянуть этому хмырю в его рыбьи глаза, кем бы он ни оказался: лососем, марлином или даже касаткой (это бы многое объяснило). Быть может, увидел бы в них понимание или сочувствие — надежды… И таких словечек полно. Лингвистический деструктивизм?

Первый раз меня, конечно, обескуражило зрелище работника ФСИН, который, банально чтобы его поняли, изъяснялся суровейшим жаргоном; и тут — своя профдеформация.

Приходилось встречать и «счастливцев», экзальтированных до одиночного содержания и, как следствие, избежавших алхимической обработки; с каким ужасом наблюдал, как они порой добровольно интегрировали себя во все безумные процессы с чувством то ли экзотики, то ли романтизма протеста. Но получались далеко не ведьмаки Сапковского после обряда испытания травами, а зомби, видящие себя Джокерами после чана с химикатами из вселенной комиксов.

Во всевозможных транзитариях — временные камеры, камеры ожидания, столыпинские вагоны и так далее — ты постоянно перемешиваешься со всеми компонентами лишения свободы. А ещё в этих толпах криминалитета попадаются и те, кто оправдывает все пытки миазмами безграмотности и кретинизма, когда понимаешь, что стоило пережить общество социально отвергнутых; это шокирует, трогает душу и заставляет лелеять каждую минуту общения.

Одна из таких встреч произошла со мной в камере ожидания суда, ещё до начала судебных процессов. Позже, следуя традициям медиа, я услышал много нелицеприятного — о чём меня предупреждал этот интеллигентный, добрый и бесконечно сентиментальный дядечка, подкупавший своей искренностью и мужеством. Услышав факты существа моего дела, он быстро раскусил меня:

— А я знаю, почему вы это сделали, и хорошо вас понимаю! Только не похоже это на ваш формат — свои взгляды и чувства вы способны выразить как-то иначе, и не хватает этому масштаба, что ли… — на слове «масштаб» он сделал особенно выразительную ноту. — Есть газеты, телевидение… За вашу глупость стоит всенародно извиниться — невелико хулиганство, а потом уже бегите, бегите! И не повторяйте моих ошибок.

Быстро сошлись на том, что безнадёжно больны недостатком благоразумия в моменты несправедливости. Одними из слов прощания были опасения: «Вас эти лагеря сломают, а меня… меня просто убьют».

Каждый адепт тюремной мудрости, коротающий далеко не первый год в застенках, скажет, что ты не выживешь здесь с вольными понятиями и взглядами — «это планета хотела меня сожрать», Риддик. Но каждый, вышедший на свободу после далеко не единственного года заключения, советует оставаться человеком, несмотря ни на что.

Что ж, с волками жить — искать стаю журавлей. Наметим цель и по-мартин-лютер-кинговски будем к ней двигаться, избегая морально-патогенных зон, чтобы бесследно не раствориться.