Альфред Кох: Адвокат Ограбления России

На днях журналист Юрий Дудь* выпустил интервью с архитектором печально известных залоговых аукционов начала 1990-х Альфредом Кохом.

Кох – и демиург, и символ, и продукт этой эпохи. Он не вечно пьяный взбалмошный дурачок Ельцин, не демократ-идеалист, не олигарх в самом непосредственном смысле этого слова. 

Кох – очень хитрый функционер и бюрократ, вариация на тему шекспировского Шейлока (Shylock), буржуазный двойник Эврарта Клэра из Disco Elysium.

Он не атлант, подпирающий основы российской политэкономической системы под объективами телекамер, но все равно ее интегральный элемент – брокер в самом центре сетей лжи и преданных обещаний. 

Кох заслужил эту подробную тенденциозную характеристику, оказавшись кристаллизованным выражением тех противоречий, которые уже многие века определяют облик российского чиновничества. Герой ограбления России наглядно являет их зрителям в ходе интервью.

Кох-бухгалтер (Эйхман) против Коха-героя (Троцкого)

Первое противоречие Коха – самооправдание пошлыми приемами «банального зла» уживается в нем с представлением себя отчаянным борцом за демократическую либеральную альтернативу, даже её мучеником. Когда речь заходит о залоговых аукционах, Альфред Кох превращается в профессионального экономического юриста, уходя от любых неудобных вопросов, и прицельно контратакует, когда Дудь плавает в теме. 

Нас, конечно, не должны запутывать фарисейские уловки героя интервью в духе создания себе бесконечных алиби: что мол он лично не присутствовал на заключительных “нефтяных” аукционах 28 декабря 1995 года, что он был в отпуске, праздновал новый год в США и потому внезапно перестал иметь к происходящему в стране всякое отношение. Все эти изворотливые приемчики – “да я уже и не помню”, “я за это не отвечал”, “я был в отпуске”, “я не хотел проигрывать суд” – кажутся нелепыми, ведь Кох занимал высокую позицию заместителя председателя Госкомимущества. В этой должности он отвечал за организацию и проведение всех остальных залоговых аукционов – трудно поверить, что чиновник в таком положении ничего не знал о контексте предновогодней сделки.

Поражает, как Кох, после этих увещеваний в духе Адольфа Эйхмана – выразителя “банального зла”, “винтика” нацистской машины, желавшего, согласно Ханне Арендт, просто хорошо выполнять свою работу – внезапно переключается на страстную речь защитника «завоеваний демократии». 

Экс-чиновник очень пафосно вспоминает, как команда Ельцина выходила под танки в 1991 и с оружием в руках в 1993. Он упрекает оппозиционеров Болотной за отсутствие подобной смелости, ведь в 2011 они побоялись идти в лобовую атаку на Путина. 

Даже если мы вдруг примем за чистую монету это весьма спорное утверждение, два лика Коха кажутся несоразмерными друг другу. Когда речь заходит о приватизации он измельчает себя до роли незначительной шестеренки, а вспоминая о поражении нынешнего поколения оппозиции, изображает из себя пламенного революционера. 

Ты можешь быть бухгалетром у зла – Эйхманом, ты можешь быть вождем революции – Троцким, но ни в какой вселенной невозможно быть ими обоими одновременно. Хотя изворотливый лицемер Кох искренне пытается. 

Кох-капиталист против Коха-"социалиста"

Кох живет в Германии с 2013 года. В интервью он признается в любви к Баварии, где, по его словам, «близкие по духу люди, понятные, работящие, консервативные». Современный Берлин Кох определил как «ГДР, победивший ФРГ». По мнению нашего героя, изрядная часть жителей города – это нелегалы, тунеядцы, наркоманы и грантоеды, живущие на "честно заработанные" средства немецких налогоплательщиков.

Почему же наш радетель за благосостояние немецких бюргеров не способен спроецировать эту логику на организуемые при его участии залоговые аукционы? За бесценок, практически в дар, кучка авантюристов и мошенников вроде Березовского и иже с ним, получила мощнейшие предприятия металлургической и нефтяной индустрий. Построенные на честно заработанные средства советских людей и их руками. 

Кох в интервью защищает аукционы острой необходимостью российского государства образца 1995 года в деньгах, как бы не замечая абсурдности ситуации, что участники аукциона для покупки государственных предприятий использовали позаимствованные у государства же активы. Он предпочитает умолчать, что вырученные 800 миллионов долларов ничтожны не только в отношении рыночных цен и капитализаций приватизированных предприятий, но и составили всего 2% поступления в государственную казну. 

“Мы слишком часто сталкиваемся с государственным социализмом для богатых и жестоким рыночным капитализмом для бедных”, – говорил Мартин Лютер Кинг. Это цитату уместно адресовать и нашему российскому герою с его лицемерным ханжеством к студентам и беженцам Берлина на фоне оправданий “социального государства” для авантюристов и бандитов, дорвавшихся до денег и власти. 

Кох против Певчих

В интервью Кох разразился критическим пассажем к интервью Виктории Нуланд Михаилу Зыгаря*. Экс-чиновник заявил, что залоговые аукционы были событием третьестепенным в общем контексте российской истории 90-х; что это вообще достаточно распространенная ошибка анализа событий тех годов со стороны более молодых поколений - проходить мимо столь важных событий, как распад Советского союза, Чеченская Война и, особенно, конституционный кризис 1993 года, сводя все к дележу госсобственности и выборам 1996 года. В уколах в адрес "Предателей" Марии Певчих, возникающих на протяжении интервью, также легко обнаружить подобную критику.

Документальное кино Певчих действительно незаслуженно обходит вниманием события «черного октября». Как верно заметил мой коллега Неравнодушный, этим фильмом представители постнавальнистской оппозиции пытаются отмежеваться от старой либеральной гвардии. В таком контексте можно было бы расценить отсутствие у навальнистов готовности осудить конституционный кризис 1993 или даже как стремление признать его некой “исторической необходимостью” для торжества буржуазной демократии в духе либерального дискурса 1990-х. (см. Рецензию Бориса Кагарлицкого*на книгу Совэ). Однако позже сама Певчих в интервью Андрею Рудому* дала однозначную и резко негативную оценку расстрелу Белого Дома и объяснила отсутствие этой темы в “Предателях” техническими причинами. 

Но даже если представить, что навальнисты не готовы дать резко негативную оценку 1993-го по политическим причинам, разве сам Кох предлагает альтернативное видение 1993-го? Отнюдь нет. Последний час разговора он, напротив, бахвалится тем, что вместе с командой Ельцина “с оружием в руках” оборонял “демократию” от посягательства “фашиствующих” сторонников парламентской республики. А свои аукционы оправдывает помимо всего прочего красной угрозой, открыто признаваясь в антидемократической сущности выборов 1996 года. «Хоть с чертом, но против большевиков», – говорил атаман Краснов, в симпатии к которому признается наш сторонник либерализма без демократии. Мы же хотим напомнить, что в 1941 Краснов восторженно обратится к русской эмиграции с немецких радиостанций с воззванием поддержать “Барбароссу”. 

Там, где Мария Певчих впадает в наивный экономизм и хотя бы честно не касается трудно объяснимых в рамках  традиционной либеральной трактовки политических провалов 1990-х конституционный кризис 93-го, Альфред Кох намеренно смещает наше внимание именно на политическую сторону вопроса. Однако, защищая всеми правдами и неправдами “шоковую терапию”, он исподволь оправдывает и закладывание авторитарной политической тенденции в фундамент постсоветского российского государства.

История против Коха

Почему Юрий Дудь не замечает этих противоречий? Почему он не способен предъявить Коху ни одного логически завершенного контраргумента? Проблема в том, что, как бы это не хотелось лично Дудю, они с Кохом оказываются в одном политическом лагере. Даже если вчера Кох организовывал расхищение общего достояния российских граждан, сегодня он для российского либерального движения – оппозиционер, изгнанник, спонсор борьбы с путинским режимом. 

Это отчетливо видно в тот момент, когда Дудь затрагивает идею Явлинского о компенсационном налоге, поддержанную Ходорковским. Кох отвечает, что он категорически против, потому что в таком случае нужно будет обложить этим налогом все незаконно приобретенные предприятия. И Дудь не произносит очевидное “да”, он дает Коху уйти со своим аргументом. Ведь если ответить на очередную уловку твердым “да” – то, возможно, придется пересматривать не только несправедливые итоги приватизации, но и несправедливость концепта приватизации как таковой.

Никак невозможно по-настоящему критиковать деятельность Коха, истово веруя в лозунг “капитализм, счастье, за***сь”. Невозможно аргументировать тезисы против мошеннических схем приватизации в споре с главным ее адвокатом, собаку съевшим на любых чисто юридических и экономических (в рамках мейнистримной экономической теории) претензиях к залоговым аукционам. С таким оппонентом можно дискутировать, исходя исключительно из качественно другой ценностной ориентации – социалистической или по меньшей мере социал-демократической, в рамках которой капитализм не всегда “счастье” и еще реже “за***сь”. 

Ни Дудь, ни Певчих не выходят за рамки тесного дискурса российского либерализма и не позволяют себе критики не только в адрес конкретных персоналий и конкретных реформ, но и в адрес организации “нового русского капитализма” во всей тотальности. 

Между тем катастрофа 1990-х раскрывается не только через громкие исторические события, но и через страшные тенденции того времени. Вспомним хотя бы трагический “русский крест”: фатальное превышение смертности над рождаемостью в 1990-е, приведшее к чудовищной “естественной убыли”. Причины были вовсе не естественными, но закономерными для периферийного капитализма:  разгул криминала, массовые увольнения, многократное снижение уровня жизни большинства, уничтожениея системы здравоохранения. Неудивительно, что и смертность оказалась выше, чем в периоды большинства военных конфликтов за всю новейшую историю страны за исключением ВОВ и Гражданской Войны. Следует вспомнить и  деградацию социально-классовой структуры, когда с 1991 по 1998 год радикально сокращается количество людей, которых можно было бы отнести к “среднему классу”. Галопирующая инфляция, взрывной рост социального неравенства, структурная безработица – список эпифеноменов тяжелейшей жизни граждан в 1990-е прекрасно известен большинству читателей, и продолжать его можно еще очень долго. 

Борис Кагарлицкий* в пророческой работе “Реставрация в России” 2000 года великолепно показывает, что и конституционный кризис, и залоговые аукционы, и выборы 1996-го года, и Чеченская война, и фундаментальные социально-экономические тенденции – все это составные части одной большой мошеннической схемы по переводу страны с рельс деформированного социалистического государства на рельсы “дикого” капитализма в лучших традициях американских баронов-разбойников:

“На смену «новым русским» пришли олигархи. Основные ресурсы страны были поделены, сложились крупные финансово-промышленные группы, под контролем которых оказались почти все финансовые потоки и наиболее прибыльные производства. Лидеры этих групп не случайно получили в прессе название «олигархов». Их влияние обеспечивалось не только огромными финансовыми возможностями, но и тесной близостью с властью. По определению одного из московских журналистов, олигархи — это капиталисты, которые «целиком и полностью зависят от государства». Поскольку инвестиционная активность олигархов была минимальной, именно правительство в конечном счете обеспечивало воспроизводство сложившейся модели. Но и власть, в свою очередь, зависела от олигархов, лоббировавших свои интересы, оплачивавших политические и пропагандистские кампании официальных политиков, а зачастую просто содержавших «нужных» чиновников.

Можно сказать, что коррупция стала функциональной частью системы, формой связи между бюрократией и ведущими экономическими группами интересов, без которой невозможны были бы ни развитие предприятий, ни принятие решений в государстве. В свою очередь коррупция «упорядочилась», «нормализовалась». Борьба с коррупцией в такой системе становится не только бессмысленной, но и вредной — любая серьезная попытка такой борьбы немедленно дезорганизует хозяйственные связи, приводит к управленческому параличу."

В этом тезисе по сути содержится исчерпывающий портрет Альфреда Коха. Чиновника, твердо верящего в то, что необходимо стать коррупционером и обслуживать мошенников, что нужно править, подобно Пиночету, замаранной в крови и грязи, но зато сильной и твердой, рукой, чтобы построить крепкий национальный капитализм. 

Грамотная критика Альфреда Коха, Чубайса, Черномырдина и Гайдара, в уважении к которым первый признавался неоднократно на протяжении интервью, как и разоблачение всего подкласса подобных “эффективных менеджеров”, неразрывно связана с критикой первооснов капитализма в целом и его российского варианта в частности. 

Именно поэтому Юрий Дудь и не был способен адекватно и эффективно оппонировать Коху. И не сможет и в будущем, пока не научится видеть за щепками некогда красного леса не один заточенный топор, а целое ОПГ дровосеков.

*Признаны иноагентами Минюстом РФ