Александр Погребняк «Мышление есть единственная безусловная обязанность человека»

— У нас есть классический вопрос. Как вы дошли до жизни такой, а именно из всех возможных путей — почему путь философа? 

— Путь в данном случае зависел от многих случайных обстоятельств, которые выстроились в некую цепочку. А потом, когда оглядываешься на эту цепочку, понимаешь, что случайности сложились в какую-то такую правильную неслучайную траекторию, получилась вполне определенная фигура.

Я учился в художественной школе при Мухинском училище (ныне – Санкт-Петербургская художественно-промышленная академия имени Штиглица). Там мы рисовали. У меня был друг, одноклассник, отец которого работал на философском факультете. Этот друг был очень яркий человек, стихи писал, умел красиво и умно говорить, рассуждать на всякие интересные темы. А потом, когда мы закончили школу, так получилось, что оба мы не стали поступать в Мухинское училище, хотя могли бы, а пошли в Санкт-Петербургский государственный университет. Но друг пошел на философский, по стопам отца. А я, растерявшись и не зная, куда поступать, в результате пошел на экономический, по стопам матери. Хотя мне была ближе история, если уж говорить об университетских дисциплинах, но вот пошел на экономический факультет. 

А это был 1991 год, и экономика – это было самое модное, самое популярное направление, все хотели ей заниматься, на факультет этот был бешеный конкурс, а я туда взял и поступил, особенно этого не желая, поступил я на отделение политической экономии. Мне там было по началу достаточно скучно. По некоторым предметам у меня были тройки, иногда сдавал зачеты и экзамены со второго, а то и третьего раза. В свободное время, помимо прочих студенческих радостей, еще встречался со своими бывшими одноклассниками, рисовал с ними, в общем – среди людей, хотевших зарабатывать деньги, чувствовал себя белой вороной. Хотя, надо признаться, на экономическом было много людей, довольно-таки далеких от «науки о природе и причинах богатства». Были и музыканты, и поэты, и любители покурить травку, и просто обыкновенные лоботрясы. А были люди идейные, поступившие с пятого-шестого раза, старательно изучавшие все предметы и искренне считавшие, что это принесет им процветание и счастье. Я все это наблюдал, не зная еще, что накапливаю опыт, впечатления, достойные именно философского осмысления – ведь передо мной была целая коллекция экзистенциальных выборов. 

Но как-то я зашел к своему другу на философский факультет просто с ним поболтать. Мы болтали на лестнице, и он говорит: «Ой, все, мне пора, вон на лекцию наш профессор пошел». Я обернулся и увидел человека, который выглядел совершенно не похоже ни на одного профессора экономического факультета. Он был в джинсах с отвислыми коленями, в домашнем вязаном фиолетовом свитере примерно до колен, сутулый, с бородкой эспаньолкой, с огромной шевелюрой черных волос, косоглазый и так далее. Это был, как я потом узнал, легендарный профессор Сергеев, читавший в те годы курс по античной философии. И мне стало любопытно, что же это такое может быть на лекции такого профессора. 

Это была лекция по ранней греческой философии – Фалес, Анаксимандр, как сейчас помню. Этот преподаватель еще говорил с очень интересным необычным выговором, с огромным количеством шуток, непрерывно писал греческие слова на доске, нещадно кроша мел и повторяя: «"Ти то он" — ("что есть сущее?" по-древнегречески)»… отметим следующее фундаментальное обстоятельство… и т.д. Например, объясняя, что философия начинается с удивления, как говорил Аристотель, он приводил пример: вот покупаешь на Апраксином дворе коньяк, открываешь, наливаешь, очень аккуратно пробуешь, прислушиваешься к внутреннему ощущению — и оказывается, что да, это и правда коньяк в бутылке с коньячной этикеткой, удивительно! А мог бы вполне быть и не коньяк, мог бы быть даже летальный исход, что называется. 

И вот я начал ходить на философский факультет вольнослушателем, и меня это все больше и больше затягивало. Когда мы уже заканчивали университет, студенты философского пригласили меня разъяснить им несколько тем.

А дальше я подружился там с некоторыми коллегами, прежде всего с коллективом кафедры социальной философии. Это была удивительная кафедра, возглавляемая Константином Семеновичем Пигровым, где работали такие культовые философы, как Николай Иванов и Александр Секацкий. И когда я заканчивал аспирантуру все на том же экономическом факультете, меня пригласили туда работать, поскольку один преподаватель неожиданно уволился прямо в начале учебного года и надо было кого-то срочно взять. Меня взяли, и так я стал преподавать философию. 

Но уже перед этим я самонадеянно считал себя большим философом, читал запоем философские книжки, половину в них не понимая, а другую половину понимая по-своему, выступал на конференциях, на всяких философских междусобойчиках. Например, была такая Галерея Борей. Она есть и сейчас, на Литейном проспекте, но тогда там были очень интересные неформальные собрания поэтов, философов, писателей. Александр Скидан, Аркадий Драгомощенко – выдающиеся питерские поэты, или например, Владимир Котляров – артист и художник из Парижа по прозвищу Толстый, а еще - художественная группа «Новые тупые», писатели Павел Крусанов, Сергей Коровин, Сергей Носов и, конечно, многие яркие представители философского факультета. Николай Иванов, Нина Савченкова, Валерий Савчук, Александр Секацкий... Там я тоже проводил много времени, и это была моя неофициальная, неформальная философская школа.

А почему все-таки философия? Ну, понятно, что жизнь-то у нас одна, а любая другая специальность подразумевает, что ты какой-то определенный кусок этого мира берешь, а в остальные у тебя и возможности заглянуть особо нет. А философия — это такое интеллектуальное парение над миром, и если уж заниматься чем-то одним, то лучше всего заниматься философией. Ну вот, примерно так. 

— Но при этом все равно у вас один из основных интересов — это философия экономики. Что, например, Агамбен думает о накопительстве и так далее. И как тогда совмещаются мир философии и мир экономики?

— Да, это важный момент, конечно. Понятно, что здесь есть просто моя индивидуальная биографическая ситуация, тот факт, что я много изучал экономику. Важно, кстати, что я был на кафедре экономической теории – или, как раньше она называлась, политической экономии – так вот, преподаватели этой кафедры были знатоками Маркса, ну а где Маркс, там и Гегель, так что философствовать удавалось и на экономическом. 

Но гораздо важнее другое – как говорит Хайдеггер, бытие в разные эпохи поворачивается к нам разными сторонами. И вот в 90-е годы, когда я еще совсем не понимал, чем я хочу заниматься и что меня волнует, бытие повернулось к нам именно своей экономической стороной, причем в самых разных модусах самой экономики. Я тогда придумал себе такую формулу: меня интересует философия, но сегодня подлинно философские вопросы задаются на языке экономики. В общем-то, прошло больше тридцати лет с тех пор, а эта формула верна по-прежнему – со времен Маркса, да и 90-х, экономика сильно изменилась, но это все равно экономика, и ее жажда поглощать все формы нашей жизни ничуть не умерилась. 

И поэтому сама ситуация, экзистенциальная напряженность экономики, для меня состояла не в том, что я сам занимался каким-то рискованным бизнесом, рисковал капиталом, а в том, что я был во все это против своей воли вовлечен – и  что я должен был с этим считаться. С одной стороны, мне было все это скучно и чуждо. А с другой стороны, я видел судьбы людей, с которыми происходило что-то драматическое, мои однокурсники с экономического факультета становились миллионерами, или, наоборот, жалкими клерками, неудачниками – иные теряли то немногое, что имели, сходили с ума, погибали. Я видел и понимал постепенно, как все это устроено. 

Были романтики, которые рисковали бизнесом, рисковали всем, что у них было, теряли, сходили с ума и вообще уходили в небытие. А были спокойные ребята, которым было плевать и на науку, и на что угодно. У них были просто правильные папы и мамы, и они потом становились миллионерами, успешными людьми только в силу того, что у них была надежная крыша и хорошие стартовые данные. Читая многочисленных современных философов, я видел, что не только у Маркса в XIX веке, но у самых моих любимых авторов ХХ века (вы назвали Агамбена, но это также и Делез, и Бодрийяр, и тот же Хайдеггер, а также Батай, Фуко и много еще кто) вот это внимание к экономической жизни было не случайным и не вторичным, а в каком-то смысле это была именно та сфера, в которой историческая ситуация и истинность бытия выражалась в первую очередь. Не в искусстве, не в религии, даже не в политике, а именно в экономике. 

Или, например, наш Владимир Бибихин, который в конце 90-х занимался метафизикой и первой философией, но его курсы были посвящены собственности и энергии – не только в аристотелевском смысле слова, а энергии в связи с нефтью, газом, ураном и так далее. 

Экономика была той точкой, где философия переставала быть абстрактной академической теорией и где она непосредственно контактировала с болевыми точками жизни, причем жизни всех нас без исключения, неважно, занимались ли мы экономикой или нами занималась экономика. 

— Мне всегда казалось, что абстрактная философия — это просто смотреть в стену. А какое-то наиболее полное соприкосновение с ней и происходит в том числе в повседневной жизни.

— Ну правильно, да. Другое дело, что по Аристотелю можно было бы сказать, что есть как бы потенциальный и актуальный интеллект. Те люди, которые тогда жили для кого-то авантюрной, для кого-то страшной, тревожной жизнью, они находились в потенциально философских ситуациях, то есть их опыт был потенциально значим для философской экспликации. Но понятно, что для того, чтобы эксплицировать этот опыт, чтобы его разъяснить, чтобы его осмыслить, для этого нужно было туда привнести определенную способность к рефлексии. Были случаи, когда в одном субъекте соединялись и непосредственное участие в этих всех процессах, и рефлексия в отношении этих процессов. Для меня, конечно, было гораздо больше рефлексии, чем непосредственного участия. Но контакт с теми, кто участвовал в этой жизни и в этих процессах был для меня значим. 

Читая какую-нибудь философскую книгу, я, может быть, даже не до конца осознавал: то, что лежало в основе моего понимания сказанного в этих книгах, во многом исходило от тех импульсов, которые давала сама жизнь. Как говорит тот же Бибихин: что такое собственность? Это то, что мы захватываем. Вот мы сейчас живем в ситуации, где либо тебя захватывают, либо ты захватываешь, и вот я, говорит Бибихин, вам читаю лекцию в университетской аудитории, которую мы просто захватили, потому что она пустовала. Сейчас читаешь Бибихина тех лет, и ты уже не можешь себе представить, как это в университете можно было просто захватить аудиторию на 100 человек и прочесть там лекцию для вольнослушателей без санкций, без договора. Сейчас все захвачено настолько однозначно, что никакой альтернативный захват уже невозможен. А вот тогда было иначе, и это была определенная философская ситуация. Сейчас она, конечно, изменилась. Если бы сейчас начинать заниматься философией, наверное, импульсы были бы немного другие... 

— Какие сейчас, как вам кажется, есть болевые точки? С чем приходят студенты, которые начинают заниматься философией?

— Студенты, которые начинают заниматься, приходят к философии по-разному. У кого-то это какие-то чисто теоретические вопросы, связанные с математическими, логическими вещами. У кого-то, конечно, есть экзистенциальная подоплека: любовь, ненависть, жизнь, смерть и так далее. Кого-то к этому подталкивают вопросы политического характера. Кто-то смотрит кино, и возникают философские вопросы. Кто-то просто реагирует на какие-то модные темы (искусственный интеллект или еще что-то). Это понятно. 

Что касается болевых точек сегодня — та форма социальных отношений, которая начала набирать обороты где-то в начале этого века не только в России, но и во всем мире, стала меняться – как сказал бы Фуко, изменяется парадигма управления. Идеи, о которых еще в XX веке писали структуралисты, вдруг оказались воплощенными. Десубъективация и дегуманизация, то есть замена субъектов человеческого типа различного рода алгоритмами, устройствами, схемами и так далее и так далее, главная задача которых это обеспечение таких абстрактных, с одной стороны, понятий, а с другой стороны, таких очень идеологизированных требований, как развитие и безопасность. 

То есть если мы идем к каким-то предельным абстракциям, которые управляют нашей жизнью, то это продвижение бизнеса во всех его проявлениях, который заинтересован в постоянном развитии, в постоянных инновационных продуктах. А с другой стороны, такая государственно-полицейская функция, обеспечение безопасности на всех уровнях. 

Причем понятно, что поскольку речь идет о непрерывном продуцировании безопасности и развития, то это продуцирование сопровождается постоянным производством, с одной стороны, всякого рода отставания, отбросов, неэффективности и так далее, как отходов процесса развития, так и постоянного нагромождения различного рода опасностей. То есть в обществе, где мы обеспокоены безопасностью, все время возникают те или иные формы опасности, исходящие в том числе от самих систем обеспечения безопасности.

И, кстати говоря, как я когда-то давно подметил, те философские концепции, которые вдруг становятся модными, меняются. В какой-то момент был очень моден, например, Хайдеггер. Потом преданные хайдеггерианцы остались, но интерес сместился от Хайдеггера к Фуко, от какого-то чисто философского рассуждения о бытии и сущем в сторону властных технологий и так далее. Потом появляются новые онтологии разного рода. Очень интересно пытаться понять, от чего они исходят, почему вдруг возникает такая фантазия размышлять о познании мира без познающего субъекта, как выглядит мир внечеловеческий и постчеловеческий и так далее.

— Если у нас происходит такой терапевтический поворот, когда все вечно психотерапевтируются, хотят жить в безопасности, в комфорте, можно ли тогда взять нашего старого друга из XX века Йозефа Шумпетера и сказать: «Давайте устроим креативное разрушение»? Есть ли в этом смысл? 

— Знаете, я к вот этой формуле Шумпетера как-то всегда спокойно относился. Понятно, что Шумпетер — такой как бы ницшеанец в области экономики. Но то, что он называет креативным разрушением, давно уже стало некоторым встроенным в совершенно безопасный и механически действующий алгоритм элементом. 

Возьмем самые простые вещи. Ты приходишь в магазин, подходишь к привычной полке, где ты привык видеть один продукт, и вдруг там лежит другой. Произошло креативное разрушение! Все переставили местами, у тебя вызвали эффект остранения, и, возможно, это приведет к какому-то увеличению товарооборота. Ну и так далее. Постоянное изменение и переписывание программ курсов в университете, например – тот же случай. 

То есть все это креативное разрушение, мне кажется, уже стало вялой шоковой терапией. Беньямин в середине XX века писал о том, что мы живем в обществе непрерывного чрезвычайного положения, что мы должны привыкать к шоку. Действительно, он прав во многом. Мы живем в состоянии большого количества шока. Мы видим, что не только малый шок вызывает достаточно быструю привыкаемость, но и достаточно сильный шок быстро воспринимается людьми как нормальный контекст их жизни. 

Поэтому сама идея креативного разрушения, мне кажется, это уже не столько понятие, которое обладает какой-то эвристической провоцирующей силой, сколько элемент самоописания самой системы, причем она описывает то, как она давно уже действует. 

— Но тогда где искать какое-то настоящее удивление, настоящее чудо, настоящее понимание, настоящее переживание? С учетом того, что мы особо и не знаем, что такое настоящее, потому что мы не стопроцентные хайдеггерианцы. 

— Нет, почему? Мы интуитивно понимаем, что какое-то понимание должно быть настоящим, то есть язык нас в данном случае не обманывает. Нет, мне как раз кажется, что с вопросами, связанными с удивлением, все в порядке. И более того, философские вопросы, мне кажется, замечательны именно тем, что их удивительность ничуть не меняется со временем. То, что мы говорим о каких-то новых вопросах, это на самом деле все те же вопросы, но в новой ситуации. И эти вопросы, кстати, показывают, что ситуация, с одной стороны, выглядит очень новой, но, с другой стороны, какие-то вещи в ней остались прежними. 

Поэтому, например, для меня по-прежнему просто удивительным является феномен (и я понимаю, что так было всегда), как легко люди могут отказываться от свободы. Вот это просто поразительно. Причем даже не проясняя, в каком смысле от свободы, но вот были люди, которые, например, обладали свободой, пользовались свободой, ловили от этого кайф – и вдруг они совершенно спокойно переходят в иной модус существования, где все то, что было можно, и стоило дешево, и было интересно, вдруг исчезает. И люди соглашаются с этим, и называют свою вчерашнюю свободу хаосом, распущенностью, беспорядком – из волков превращаются в домашних песиков, которые лают на того, на кого им указывает хозяин.

Если бы я был религиозным мыслителем, я бы сказал что-нибудь пафосное типа «А потому что люди живут трансцендентно и понимают, что все вот это, все вот эти земные блага — это все ерунда и, если даже их все потерять, все равно какой-то высший смысл находится в другой реальности». Но я предпочту воздержаться от такого рода идеологического перекодирования ситуации. 

Потом опять очень удивительный момент: если мы исходим из того, что сущность человека в том, что он существо мыслящее, и что мышление может быть только свободным или это не мышление, то это значит – мышление есть единственная безусловная обязанность человека. Любая другая обязанность не безусловна. Безусловной является только обязанность мыслить. 

И вот люди, которые по определению являются мыслящими существами, насколько же они легко разменивают дар мышления на различного рода его суррогаты, становятся приверженцами каких-то идеологий, каких-то клише и так далее! То есть насколько люди преуспели в том, чтобы использовать свой интеллект иногда очень изощренным способом, но для того, чтобы только бы не мыслить, вот это просто удивительно! То есть можно выстраивать сложнейшие схемы, обоснования, доказательства только для того, чтобы избежать мысли. Это поразительно. 

— Но это такое удивление негативное. А что вас по-хорошему удивляет в этом мире? 

— По-хорошему удивляет то, что многие замечательные вещи продолжают существовать, хотя могли бы и не существовать, даже если абстрагироваться от философии, от философского размышления и просто апеллировать к опыту. Когда заходишь в хороший книжный магазин и видишь, в каком количестве изданий присутствуют какие-нибудь замечательные книги, вот так навскидку возьмем, Марсель Пруст, или Морис Бланшо, например, то трудно представить себе вообще, в каком смысле сегодня его может читать и перечитывать человек не единичный, не несколько сумасшедших или профессионалов, а просто читатель, более или менее массовый. 100 человек — это уже масса, когда думаешь о Прусте или Бланшо, тем более 1000. 

И когда ты видишь, что издание за переизданием, новые переводы, несколько вариантов перевода и так далее, то это внушает абсолютный оптимизм. Ты понимаешь, что мир еще не сошел с ума или, вернее, не деградировал полностью. 

Эффектов деградации очень много. Я обычно говорю о том, что если мы сравним, что произошло в первые пару десятилетий XXI века по сравнению с первыми двумя десятилетиями XX века, мы оказываемся в ситуации абсолютного позора и стыда за наше время. То есть любую область, какую ни взять, политика, экономика, наука, искусство и так далее и так далее.

— Мы проиграли?

— Не то что проиграли. Это просто смешно. Я сегодня студентам сказал следующее. Я сказал, что Эйзенштейн хотел «Капитал» экранизировать. Понимаете, что это значит с точки зрения масштаба? Что современный условный деятель, художник или ученый преуспевает, например, в том, что может комара убить, а люди того времени сачками галактики ловили по несколько штук за раз. Масштаб примерно такой. Причем я говорю не об уровне технологий, а об уровне идей! Да, сегодня мы имеем продвинутые дигитальные технологии – чтобы комаров убивать. А ловить галактики – верить в то, что мир, общество, можно качественно изменить – в этом отношении мы абсолютные скептики.  

Но повторяю, тем не менее мы понимаем, что даже в той мере, в какой сегодня навскидку не так легко указать на появление новых, например, произведений такого же масштаба, сам факт того, что те произведения по-прежнему кому-то интересны, даже, это, мне кажется, удивительно и замечательно. 

— Это как раз, мне кажется, хороший повод про любимые книги поговорить. Вы уже упоминали, что у вас есть наиболее близкие вам авторы. Расскажите, почему именно они? Чем радуют?

— Да, есть любимые философы, разумеется, есть любимые писатели, есть любимые поэты. И понятно, что между ними наверняка какая-то корреляция, в том числе связанная с тем, что, например, у какого-то моего любимого философа мой любимый писатель тоже любимый, предположим. 

Есть ли какой-то критерий отбора? Критерий очень простой: какая-то книга тебя просто бьет наотмашь, и ты видишь, как на твоих глазах мир преобразовывается, раскрывается и становится дико интересным. Просто все становится дико интересным, причем на всех уровнях. В книге не просто описывается что-то, а важно, как выстроены предложения, какой темп этой книги, какие образы возникают и так далее. Ты смотришь, к кому этот человек апеллирует, кого он любит, и идешь вслед. 

Поэтому, когда меня спрашивают, а почему ты такого-то автора не знаешь или не читал, я говорю: «А потому что мои любимые его ни разу не упомянули, что же я могу поделать». Это одна из стратегий. Понятно, есть какие-то разные стратегии, но в этом смысле так. 

В литературе мне всегда нравится, когда, помимо прочего, человек не боится отпустить на свободу свое воображение, когда он вдруг создает какие-то образы, которые очень убедительны и то же время ни в какие ворота не лезут. 

— Например? 

— Даже если брать Гоголя и Достоевского, их персонажи, с одной стороны, это же не марсиане, не черт знает что. Вроде это люди, которые обладают какими-то достаточно понятными характеристиками, но как эти характеристики собраны, до какой степени, в какой стилистике они выражены, это просто ни в какие ворота не лезет. То есть когда читаешь, барон де Шарлю Пруста, например, Князь Мышкин, предположим, или в том же романе «Идиот» Ипполит какой-нибудь или Лебедев. Капитан Копейкин у Гоголя в его связке с Чичиковым и так далее. То есть ты понимаешь, что это что-то совершенно ни на что не похоже. Или герои «Трилогии» Фолкнера, например. 

Это поражает воображение, и поэтому хочется сделать какой-то философский шаг, который состоит в том, чтобы, удивившись встрече с тем, о чем ты совершенно не понимаешь, как бы это могло встретиться в твоей реальной жизни, тем не менее попробовать понять, каким образом это может иметь отношение к реальной жизни.

Белинский, если не ошибаюсь, говорил про «Старосветских помещиков» Гоголя, что пошлость несусветная, а все же трагедия. Ничего не можешь поделать, слезы текут, хотя там только и делают, что пьют, едят два старика, а под конец старушка умирает. То, что у писателя является индивидуальной манерой, но в этой манере сосредоточено умение найти в мире ту пружину, которая позволяет этот мир перевернуть вверх тормашками. 

— Мы тогда как раз, мне кажется, подошли к такой волшебной теме, как петербургский текст. И вы у нас, Александр Анатольевич, имеете счастье родиться и жить в городе Санкт-Петербурге. Какие у вас отношения с этим городом?

— Я иногда себе придумываю такие шуточные ответы на вопросы, которые мне никто не задает, но, если бы задали, как бы я на них ответил. И тут есть некоторая  парадоксальная логика ― ответил так, чтобы ответы не собирались в целое мировоззрение. 

Например, если про кино меня спросить, то я бы так сказал, что мой любимый режиссер — Дэвид Линч, мой любимый фильм — это «Главное — любить» Анджея Жулавского, а мой любимый актер — это Лесли Нильсен, который не играл ни у Линча, ни у Жулавского. 

— Это уже опросник Пруста пошел. 

— Да. Но тут главное, что должны быть несовпадения. Если меня спросить, какой самый чудесный, самый прекрасный, самый замечательный город на земле, который по всем пунктам я считаю просто бесконечно превосходящим любой другой город, я скажу, Венеция. Это очень банально. Я очень люблю книгу Дебре «Против Венеции», где он пишет, какие идиоты все, кто Венецию любит, но видно, что это тоже форма объяснения в любви. Ты понимаешь, что это город – чудо во всех смыслах этого слова, даже в том, что с ним сейчас там происходит. И чудо, удивление в том, что в нем можно жить, например, до сих пор. Но лучшее место на земле для меня — место, не город!  – это Петербург. 

Венеция — это лучший город, именно город, а Петербург — это лучшее место на Земле для меня. И я не требую, чтобы кто-то это разделял. Вот Венеция — если человек не согласен с тезисом про Венецию, я буду с ним спорить. Про Петербург не буду спорить, совершенно не буду. Для кого-то это худшее, для кого-то никакое место, но для меня это лучшее. 

Также в Петербурге есть некоторые места, которые я считаю лучшими. Например, объективно я считаю Петроградку самым красивым районом, но лучшее место, для меня — это Василевский остров, причем конкретная, определенная его часть. 

Как вы понимаете, в этом уже состоит некоторая метафизика. То есть тут есть вот это различие, как сказал бы Хайдеггер, онтического и онтологического, то есть есть что-то предметное, что-то, что можно описывать отстраненно, аргументированно, прибегая к категории стиля, к историческим аргументам и так далее. 

— Но это не то. 

— Да, это другое. А есть и что-то, что есть как оно есть. Это практически тавтология. Любой предикат здесь будет излишним. Это просто таково. Академический сад на Васильевском острове, например. Да, я могу сказать, что просто меня в детстве туда гулять водили, это все правильно. Но есть люди, которые, например, покидают места своего детства и ни тоски не испытывают, ничего, а может, даже и наоборот, плохое что-то. Поэтому оно лучшее для меня не потому, что меня туда в детстве водили. Для моей субъективности оно объективно лучшее. Оно такое. Оно совершенно чудесное, в нем как бы мир раскрылся. 

Ну и, конечно, петербургский текст, раз уж вы о нем спросили. Энное количество текстов, связанных с Петербургом, для меня тоже бесконечно значимо. Это и тексты Вагинова, и тексты Андрея Белого. Разумеется, Гоголь, Пушкин. Я могу думать, какие Петербурги мне больше нравятся, Петербург Достоевского или Петербург Гоголя. Это все, конечно, тоже очень важно. 

Мне, например, очень нравится в романе Аркадия Драгомощенко, который сам не из Питера изначально, а из Винницы, так вот, у него в романе «Китайское солнце» есть просто образ, где он идет, по-моему, через Литейный мост над осушенной Невой, где в русле, где когда-то была вода, построены шикарные виллы, звучат ноктюрны Шопена и что-то такое.

— Ужас!

— Совершенно фантасмагорический вид! Одновременно, действительно, это ужас. Представьте себе, Петербург, где Нева осушена. А с другой стороны, есть в этом что-то такое совершенно петербургское, я бы сказал, это можно представить. Ты понимаешь, что нельзя представить себе Петербург без Невы, но если есть виллы, да еще и ноктюрны Шопена, а ты над этим идешь по мосту, вот это почему-то представить можно. Это не хорошо и не плохо, но это Петербург. 

Банальности не буду говорить, что город плоский, и это свое очарование, что белые ночи, что он умышленный, искусственно созданный. Это все тысячу раз до меня написано. 

— Мы просто его любим. 

— Да. Я просто люблю утром выйти и болтаться иногда по каким-то специфическим маршрутам, иногда — по одному и тому же, и это просто счастье. Как Бибихин прокомментировал Аристотеля, как различить по Аристотелю возможность и действительность, потенцию и акт. А вот просто, говорит Бибихин, представьте себе, человек бегает утром. Спросите его, для чего он бегает. Один скажет: «Бегаю, чтобы похудеть». Это потенция, говорит Бибихин. А другой скажет: «А я просто счастлив, когда бегу, я в беге просто счастлив». Это акт. 

Так и тут. Живя в Петербурге, я счастлив, потому что я живу здесь ни для чего. Мне ни для чего это не надо. 

— Теперь давайте немножко на другую тему. У вас два курса «Архитекторы смысла». Как вы над ними работали? Понятно, что всегда мы все пишем в последний момент, потому что такая жизнь. Расскажите, как вы думали про этот курс… или про оба? 

— Это две части одного курса. Этот курс мне специально заказали как популярный курс про философию в целом, но выстроенный не как анализ отдельных философских проблем (этика, эстетика, онтология и так далее), а как такое аналитическое представление наиболее интересных и значимых авторских философских систем от античности до наших дней. 

А дальше все очень просто. Надо было выбрать энное количество философов. Я просто выбрал тех философов, которых я люблю, о которых я люблю говорить, которых я, кажется, понимаю и которые связаны между собой. С некоторым, конечно, представлением о том, что где-то это будет однобоко, потому что, например, где-то больше идеалистов, а материалисты исчезли, где-то слишком много континентального, а англосаксонское вообще исчезло. 

Есть такие вещи, но тем не менее поскольку это мой авторский курс, то мне кажется, что задача показать, что такое вообще философия, как она существует в каких-то авторских вариациях и, главное, что ни одна из великих философских систем, сколь бы далеко в прошлом она ни была, ничуть не устарела и ничуть не менее интересна, состоятельна, чем более поздние, мне кажется, это получилось показать. 

Как я готовился? Поскольку, повторяю, это курс обобщающий, то в целом он у меня и так всегда был готов. Есть, условно говоря, несколько десятков философских концепций, о которых я более-менее без подготовки могу рассказать. Но, конечно, к каждой лекции я что-то немножко для себя уточнял, заглядывал в текст, выписывал или перечитывал какую-то значимую цитату и так далее. 

А потом просто утром вставал и, как мы уже говорили, шел пешком в студию от Васильевского острова до Обводного канала, то есть дорога у меня занимала примерно час, и вот я в голове себе как-то что-то там рассказывал. Я читал, можно сказать, каждую лекцию дважды. Первый раз для себя, идя по Гороховой улице на студию. Думал, ой, как у меня здорово тут пример придумался, тут какая-то идея возникла, ой, не забыть бы, не забыть бы. А в рюкзаке у меня был маленький план, основные пункты, и я к этим пунктам придумывал разные комментарии и тому подобное. 

Потом, разумеется, я все забывал, когда садился перед микрофоном, и заново читал во второй раз. А потом уже, закончив, понимал, что первый раз я прочел так про себя, второй раз прочел иначе для всех. Ну, как получилось. Вот так я примерно готовил и осуществлял этот курс. 

— Зато поделились авторской методикой. Давайте тогда вот что спрошу. Что нужно знать, к чему быть готовым человеку, который, может быть, никогда философией не занимался, и вдруг что-то его туда потянуло?

— Постараться вот этот импульс реализовывать прежде всего в модусе счастливой жизни, то есть если возник интерес к философии, максимально занимаясь ей, не думать, для чего это надо. Просто радоваться. Ничего не бояться. Не переживать, что не понимаешь. Не переживать, что понимаешь, но не понимаешь, правильно ли понимаешь. Понимать по-своему. Не переживать по поводу того, что надо строго или не строго, что нужен вывод или итоговый смысл. Не бояться включать воображение, фантазию. Не переживать о том, философия это или не философия, и спокойно переходить от философии к художественному мышлению или, наоборот, к чисто научному мышлению, видеть разного рода аналогии между философией и совершенно с ней не связанными вещами. 

То есть использовать философию не как инструмент («образ жизни» — звучит немножечко банально), а как набор жестов, ходов, с помощью которых ты постоянно расширяешь пространство своей жизни. Причем каждый раз ты расширяешь его, возможно, в каком-то новом измерении.

Философствовать — это то же самое примерно, как гулять по городу. Понимать, что удовольствие ходить все время по одному маршруту столь же значимо и имеет право на существование, как все время изобретать какие-то новые маршруты, что удовольствие от того, чтобы, гуляя по городу, узнавать, кто здесь жил, кто построил, в каком стиле, ничуть не лучше, но и не хуже удовольствия от того, чтобы вообще ничего не узнавать, а просто боковым зрением что-то наблюдать, параллельно слушать музыку и так далее. То есть изобретать разные практики с помощью философии. 

Беседовала редактор Магистерии Елизавета Трофимова