Алчность.

Грех — это не что-то материальное. Он эфемерен, но при том вполне реален. Цепляется за тебя своими когтями, проникая в самую глубину души. Это как плесень — первые споры незаметны, но со временем она разрастается по всей стене, полу, потолку. Ощущается в привкуса еды, в отголосках твоих же мыслей...

Я помню тёмную, местами потрескавшуюся кожаную обложку, шелест старых страниц... Некоторые были вырваны с корнем, словно кто-то пытался уничтожить всю книгу, но осилил лишь пару листов. Слова сами притягивали взгляд, не давая ни секунды на раздумья. Я читала и всё прочитанное тут же отпечатывалось где-то на подкорке, словно создавая сценарий. Страницы не просто рассказывали — они учили, объясняли...

Алчность. Я перечитала эту главу около семи раз — она, почему-то, интересовала меня куда больше других. При первом прочтении я считала это бредом. Видела грех, не вписывающийся в жизненный устой и своды морали. На второй раз углы сгладились и в голову стали приходить первые оправдания... К пятому прочтению они стали почти непоколебимыми. В конце концов алчность поселилась где-то внутри меня, навязчиво подбрасывая новые мысли. Разве можно считать грехом желание преумножить своё богатство? Раз так — каждый человек грешен. Наверное.

Алчность не порок — это инструмент. Изощрённый, тонкий, хитрый...

Не помню, в какой момент где-то внутри словно щёлкнул выключатель, но картина мира вдруг изменилась. Я видела выгоду везде. Ставки на квиддичные матчи, перепродажа сладостей из Хогсмида тем, у кого не было разрешения от родителей на прогулки до заветных магазинов... Всё свелось в золотой, звенящий эквивалент. Мне было мало. Мало всего, что попадало в мои руки. Я хватала, гребла, но не могла разжать пальцы.

Потом захотелось большего. Не денег — статуса.

Вдруг заинтересовала роль старосты факультета, затем желание работать в небольшом уютном магазинчике сменилось грёзами о кресле в Министерстве. Это была самая настоящая жадность — до денег, до власти, до всего мира. Мне хотелось ухватить всё в свои руки, чтобы вдруг стать единоличным владельцем.

– Джемма, надеюсь, ты помнишь, что с тебя три галеона и два сикля. — я сделала очередную пометку напротив фамилии однокурсницы, прикрывая небольшой кожаный блокнот. Его страницы были усыпаны именами, суммами и, что самое главное, рычагами давления. Секретами, слабостями, ошибками... Монетами, чей номинал был куда ценнее золота.

– За что? — блондинка округлила глаза, выражая явное непонимание. — Паркинсон, ты что-то путаешь, я не брала у тебя денег...

– За молчание. — я сказала это быстро, даже не подумав. А зачем? — Полгода назад я не сдала тебя Снейпу. Помнишь, как гуляла по Запретному Лесу? Наверное, там было много занятного... Порванная мантия, взгляд, будто ты воочию увидела тролля. Или так и есть? — губы тронула улыбка – предвкушение оплаты моей скромной услуги. Любая помощь должна быть оценена по достоинству, а своё время и молчание я всегда ценила.

– Три галеона, серьёзно? — девушка буквально закипала, хмуря свои тонкие брови. — Шоколадная лягушка и дело с концом. — отмахнулась та, даже не желая выслушать мой ответ. Проценты капали, но чаша моего терпения переполнилась. Не заплатила деньгами – придётся отрабатывать чисткой котлов у Снейпа. И новыми процентами, разумеется.

Потом пришла война и весь мой курс валют рухнул. Я потеряла все эквиваленты — и чужие тайны и деньги. Мы распродали всё, чтобы сводить концы с концами, но голод никуда не делся. И тогда я пошла вабанк.

Прибилась к шайке из нескольких осмелевших пожирателей, не желавших мириться с упавшим статусом. Мы грабили, убивали, хватали всё, что плохо лежало. В целом, вообще всё. Для них это был хлеб, для меня — воздух. Сначала нас было больше — я даже помню несколько знакомых со школы лиц. Но они брали небольшую часть и уходили. Забирали ровно столько, сколько нужно было для жизни, а мы остались. Самые жадные до наживы, самые падкие на чужое имущество.

Я была кем-то вроде бухгалтера — вела учёт награбленного. Серебряные ложки, броши, серьги, кошельки... Всё, что мы забрали себе. И неважно, тихо или с громкими мольбами сохранить пострадавшим хотя бы жизнь. Мне доверяли — разве станет хрупкая девчонка, едва окончившая Хогвартс, обманывать опытных магов? Тех, кто служил Лорду дольше, чем она живёт на этом свете. И это было мне на руку.

Сначала я действовала осторожно — откладывала в свою долю чуть больше положенного, пропуская строки в нашем кривом учёте. Потом почувствовала безнаказанность и стала брать больше. Они всё равно не видят, всё равно не ждут подставы. А значит я смогу их надурить.

Наткнувшись на контору Мальсибера я окончательно ослепла от блеска ещё не доставшихся мне лавр. Он был одним из верных последователей Лорда и наравне с этим известным менялой. После войны его дело пошло в гору — люди сдавали свои ценные вещи, чтобы получить деньги на возможность снова жить. Только вот сам Мальсибер из крепкого мужчины превратился в жалкого калеку — без одной ноги, слеп на правый глаз... Ограбить такого — дело пяти минут, а добычи хватит на всю жизнь. Если не больше.

Мешки с галеонами, списанным золотом, старыми побрякушками... Кубки, вилки, ложки, броши, редкие магические артефакты с чёрного рынка — всё сверкало, слепило меня грядущим успехом. Мой план казался идеальным — этот учёт будет полностью моим. Я не оставлю им и гроша, просто растворюсь.

– «Они всё пропьют и проиграют за месяц. Глупцы, не знающие цену деньгам. Но ты другая. Ты одна сохранишь это богатство. Ты одна знаешь, как его преумножить. Это не предательство. Это… рациональный подход.» — твердил мне внутренний голос. Голос алчности разума. И я ему верила. Идея была проста — я предложила поделить добычу не сразу, как мы делали обычно. Через пару дней, когда утихнет шумиха, когда нас перестанут искать... Они согласились, а как иначе? Ведь мой подход такой грамотный, ведь мне можно доверять... В их глазах читалась та же лихорадочная жадность — они уже считали свои доли, мечтали о своих тратах. Они не видели, что каждая вещица тут уже моя.

Но алчность слепа на всё, кроме блеска золотых гор.

Я видела своё роскошное будущее — богатство, статус, власть. Все эти три дня я втихую таскала части добычи в свой тайник. Туда, где уже лежали, покрываясь пылью, другие мои "проценты". Последний заход ощущался... лучше всего. Сырой подвал заброшенного магазина вдруг показался мне роскошнее любого хранилища в банке Гринготтс. Тут было всё — монеты, кубки, драгоценности, магические артефакты... Я просидела так около часа, любуясь своим успехом. Подход оправдал себя. Я победила.

Но я ошибалась.

Дверь вылетела так резко, что едва не слетела с петель. Я не успела опомниться, как к моей шее приставили ледяное остриё ножа. Не палочку — острое лезвие, готовое проткнуть кожу в любую секунду. Я увидела знакомые лица и сердце ухнуло в бездну. Они всё знали. Не доверяли, следили...

– Ну что, Паркинсон, хорошо сработано. — Джагсон присел на корточки, подхватывая горсть монет и пропуская их сквозь пальцы. Я видела в его глазах блеск того же голода, который привёл меня сюда. Видела, как хищно все они разглядывают мой тайник. Мой...

– Это нечестно... мы ведь договаривались... — я говорила тихо, боясь напрячь горло, дрогнуть лишний раз. Оправдания звучали по детски, глаза щипало от подступающих слёз.

– Мы договаривались делить. — прошипела Гестия, отделившаяся от стены подобно тени. После того, как Флора погибла в битве мы с Кэрроу стали почти родными. Точнее, так казалось со стороны. Она мне верила – я этим пользовалась. Видимо, именно поэтому её голос был полон звенящего гнева. — А ты решила всё прибрать к рукам. Жадная тварь. — эти слова Гестия почти выплюнула, продолжая сверлить глазами моё лицо.

Палочка была у пояса — достань и всё, но пальцы не слушались. К тому же, их больше. Они сильнее, а я... А мне оставалось лишь молить о пощаде. Я обещала им всё, что могла. Обещала им долю. Бо‌льшую долю, да вообще всё. Всё, что угодно. Но впервые слова меня подвели.

Первый удар пришёл откуда-то сбоку — резкий, пронзающий болью. Не от Гестии, от Уилкиса, чью глупость я всегда считала просто абсурдной. В следующее мгновение что-то холодное и тяжёлое обрушилось на висок и картина перед глазами поплыла. Я цеплялась за реальность — за отблески монет, кубки, за всё, что я заработала... Последним, что я почувствовала, была не боль — это был холод каменного пола под щекой. Холод, сырость и запах плесени, смешанный с металлическим привкусом крови.

– «Это всё могло быть твоим... Ты заслужила этого больше, чем они...» — шипел голос, растекаясь по венам. Он двоился, троился, сливался в белый шум, эхом отражаясь от стен. Всё вокруг закрутилось, превратилось в вакуум.

Алчность меня погубила. Но даже в последние мгновения жизни мой взгляд цеплялся за упущенное богатство.