Алая заря
Его звали Ауригард. Он был рожден самим солнцем в первозданные времена, чтобы нести в мир созидание. Его пальцы могли касаться камня, и тот оживал узором, его дыхание согревало посевы, а взгляд исцелял хвори. Он долго бродил по юной земле, пока не нашел тихую долину, где ручей пел колыбельную, а старые дубы шептали мудрые сказки. Здесь он обосновался, сложив очаг из гладких валунов.
И словно магнитом, потянул к себе людей. Вокруг его пристанища словно грибы после дождя, стали вырастать дома. Так и появилось поселение – не город, так, деревенька.
И пошла жизнь — простая, сытная, правильная. Бог не требовал ни золотых алтарей, ни громких гимнов. Дверь его хижины была открыта для всех. Он возлагал руки на горячие лбы больных, и хворь отступала. Слушал, как фермеры, сняв потные шляпы, шептали о засухе, и назавтра дождь ласково стучал по крышам. Он жил их бедами и радостями, этим маленьким, крепким миром, где свежий хлеб пахнет настоящим счастьем.
Но слух — птица быстрая. Долетел он и до ушей правителя тех земель. Тот был человеком жадным и хитрющим. Прослышал о «деревенском чуде» и возжелал заполучить бога в свою собственность, как диковинный талисман, источник бессмертия. Да как к нему подступиться? Силой не взять. И вспомнил правитель о фанатиках-культистах, что уже не первый год пытались примкнуть к богу, воспевая его мощь, словно торговки на рынке. Но не терпело божество фанатиков, этих ползающих тварей, что готовы лизать пятки за крупицу могущества. Его душа гнушалась их слепого, липкого обожания – гнал их прочь, только почуяв в их речах ложь и пустоту.
Одурманенные царской милостью, они стали невыносимо дотошными, потеряв всякую совесть и моральные терзания. Под покровом глухой, беспросветной ночи, когда даже луна спряталась, они прокрались в спящее поселение. И началось жертвоприношение.
Ауригард в ту ночь спал, измотанный дневными просьбами об урожае.
Проснулся – от удушья. Воздух в хижине был сладковато-приторный, знакомый до тошноты. Запах горелой плоти и свежей крови. Сердце его, древнее как само светило, дрогнуло от первобытного ужаса. Он сорвался с постели и чуть не снес с петель дверь, но на самом пороге застыл, будто молнией пораженный.
Его маленький мир горел. Не обычным огнем, а лиловым, магическим пламенем, что пожирало дерево и камень с неестественной жадностью и магическим треском. Он махнул рукой, чтобы унять буйную стихию, но смог лишь распалил ее своим вмешательством – пламя было чужеродным, ритуальным, не взять его голыми руками и первобытной магией. А потом он услышал. Молитвенные завывания. Те самые, что он ненавидел.
Схватившись за голову, дабы заглушить проклятые песнопения он невольно бросил опустошенный взор себе под ноги, увидел нежели почувствовал, что стоит по щиколотку в подозрительно багровой луже. На тошнотворно поблескивающей от магического пламени поверхности, плавали нежные светлые пряди волос, принадлежащие девушке, к которой он каждое утро заходил за свежим хлебом, и маленький, истоптанный башмачок ее дочки, что таскала ему охапки полевых цветов.
Тогда и случилось то, чего он сам от себя не ждал. Солнечный бог стал смертью. Он не помнил, как двигался, как разил. Он лишь видел лица, искаженные экстазом, слышал их предсмертные хрипы и чувствовал, как дряхлая плоть поддаваясь его клинку выпускала наружу ручьи горячей крови, чужеродной, гнилой, смешиваясь с тем что уже было у его ног. Он не просто убил их — он стер, уничтожил до последнего, каждого кто посмел осквернить его дом этим нечистым обрядом. И тогда, стоя на пепелище, посреди того, что еще вчера было счастьем, он поклялся солнцу-родителю: истребить. Истребить всю эту поганую секту под корень, не оставив и семени.
Так и начался его долгий, столетний крестовый поход. Но если сперва он шел по следу истинных виновников, то ярость, ослепляющая и всепоглощающая, быстро стерла все границы. Он карал уже не только культистов, но и тех, кто давал им приют, кто молчал, кто был просто рядом. Его имя, Ауригард Созидатель, забылось. Люди шептались о кровавом тиране Ауригарде-Разрушителе, чье появление несло кару и пепел.
И в очередной заволоченный тучами день, стоя на пепелище очередной деревни и глядя на исковерканные тела таких же, вероятно, простых фермеров, он вдруг понял. Понял до дрожи в коленях. Он жил по принципу «око за око», и в итоге ослепил весь свой мир. Его месть была бессмысленна и жестока. Он стал тем, кого возненавидел в ту утреннюю зарю.
Его ярость иссякла, обнажив дно бесконечной, немой усталости. Он не выдержал веса собственного клинка. Создатель, ставший уничтожителем, больше не мог ни творить, ни карать.
И он ушел. Поднялся в самые высокие, неприступные горы, где только крики орлов нарушали тишину, где воздух чист и холоден, а ветер выдувает из души всю скверну. И там, в на краю света, он нашел старую шатающуюся башню – из промерзшего камня, оплетенного заклятиями – неприступную и молчаливую, с окнами на восход, идеальную для уединения.
Чтобы спустя столько лет разрушения, снова, на ощупь, пытаться научиться творить. Искать в себе того, кто когда-то рожден был лучами незапятнанного и сверкающего солнца.