Алóмра

— Ну пожалуйста, Бану́! Ну скажи!

— Отстань, Сверчок!

— Ну где она живёт?

— Нигде!

— Но ведь бабушка рассказывала! Я не запомнил. Ты же наверняка запомнил? Ну скажи!

Бану бродил по сараю между свисающими с потолка сетями. В распахнутую дверь светило солнце, и мелкое кружево сетей было похоже на полупрозрачные крылья бабочек, которые они сушат перед тем, как взлететь в первый раз. Бану хмурил брови, которых было не видно под взъерошенной непослушной чёлкой цвета сырой коричневой глины. Брат семенил за ним как светлый гладковолосый хвостик. Бану, отвернувшись от него, важно водил длинным с горбинкой конопатым носом вдоль заставленных полок, которые бежали по всем шести стенам сарая. Наконец, торжествующе протянул худую загорелую руку и достал узловатыми пальцами широкую жестяную банку без крышки. Банка металлически звякнула внутренностями, когда он поставил её на верстак.

Сверчок широко распахнул бирюзовые глаза, и привстал на цыпочках, чтобы лучше видеть сокровища в банке. Но у него всё равно получалось не очень хорошо — даже на цыпочках верстак доставал ему до губ, которые он теперь жадно облизнул, затаив дыхание. В этот миг он совершенно забыл, о чём просил брата. Бану тем временем сосредоточенно ворошил указательным пальцем крючки, пробки, разноцветные бусины, всевозможные пуговицы и прочий мелкий хлам. Каждое движение звонко отдавалось жестью о деревянные стены сарая. Чем громче Бану шуршал содержимым банки, тем завороженнее глядел младший брат. Наконец, он не выдержал и протянул пока ещё по-детски пухлый палец к жестянке.

— Не трожь! — оборвал его старший и замахнулся узловатой кистью.

Сверчок поспешно отдёрнул руку и умоляюще поглядел на Бану. У того на губах мелькнула самодовольная улыбка.

— Ладно, так уж и быть. Можешь взять эту бусину, — и добавил снисходительно. — Мне она пока не нужна.

Мальчик блеснул бирюзовыми глазами и радостно схватил большую оранжевую бусину, которую брат выложил для него на верстак. Сверчок уселся на деревянный коробок под сетью и любовно вертел подарок в пальцах. Ловил зрачком солнце, которое светило в отверстие бусины. Любовался белыми бликами на её лаковых боках.

Бану поглядывал на брата из-за верстака, который едва доходил ему до груди. Он словно нарочно продолжал шуршать содержимым жестянки как можно громче. Но Сверчок уже не обращал на него внимания: бусина как будто заменила ему целый мир. Бану достал три погнутых крючка и громко стукнул каждым из них, выкладывая на верстак. Сверчок продолжал увлечённо изучать бусину. Бану бахнул молотком по крючкам, стараясь их распрямить. Сверчок вздрагивал от этого металлического лязга, но был всё так же увлечён бусиной.

“...алóмра танцует меж яркий ветвей.

Гляди! Словно искры трепещут вокруг.

Желанье своё нашепчи ей скорей…”

Сверчок затаил дыхание и оторвался от бусины. Бану напевал тихо и мелодично не сломавшимся ещё голосом песню, которую пела иногда бабушка, пока хлопотала на кухне.

— Бану?

Мальчик не ответил, только ударил ещё громче молотком по каждому крючку. Сверчок забыл о бусине, которую сжал в кулаке.

— Бану, ну скажи! Где водится аломра?

— Не знаю.

— Но бабушка ведь наверняка рассказывала!

— Это просто сказка.

— А вот и нет!

— Вот и спроси у неё, — он приладил один из крючков к леске, а остальные сунул в карман. — А я пошёл на рыбалку.

Он важно перекинул удочку через плечо, нахлобучил на свои спутанные вихры потрёпанную соломенную шляпу, подцепил немного погнутое жестяное ведро и вышел из сарая.

— Я с тобой!

— Ты разве дома не должен помогать?

— Я тебе буду помогать! — он робко добавил. — Можно?

Бану ничего не ответил. Но и не прогонял открыто брата, поэтому тот засеменил следом. Они шли мимо оранжевых в рассветных лучах кустарников и деревьев. Воздух пах ночной свежестью, росой и волшебными детскими снами.

Две пары босых ног поднимали прохладную сероватую пыль дороги. Бану доверил брату тащить ведро. Тот держал его обеими руками за спиной, и оно позвякивало о маленькие чумазые пятки.

Братья спустились вниз с холма и последние домики деревни скрылись за его вершиной. Впереди ослепительно-белой сверкающей лентой бежала река, петляющая по открытой равнине. Красные, фиолетовые и голубые кустики оживляли жёлтый песок, который ближе к деревне сменялся густой бархатистой зеленью луга.

— Бану! Пойдёшь с нами за причал ловить?

Из-за кустарника выглядывал светловолосый загорелый парень, почти такой же высокий, как Бану. Старший брат бросил быстрый взгляд на Сверчка. Тот поднял круглое загорелое лицо с яркими глазами и доверчиво смотрел на него. Бану нахмурился и почти уже отрицательно качнул головой, но тут на его губах расплылась хитрая улыбка, и он просто ответил:

— Идём.

Трое ребят подождали Бану со Сверчком и отправились вперёд вдоль зелёной травы и пёстрого кустарника. В пути они обсуждали самые важные вещи: как лучше загнуть крючок, где водятся самые жирные черви, и как приманить самую большую рыбу. Ведро часто-часто тарахтело о пятки Сверчка, то и дело затихая. В такие моменты мальчик слабо звал старшего брата, и всей компании приходилось останавливаться, чтобы его подождать. Где-то через двадцать минут Бану предложил:

— Давай я сам понесу.

Сверчок, отдуваясь, послушно протянул ведро, но всё же спросил:

— А как же помогать?

— Ну, можешь на берегу мне червей подавать, — он шире распахнул синие глаза и заговорщицки добавил. — Или найти аломру, чтобы мы точно поймали самую большую рыбу.

Сверчок просиял:

— Ты всё таки скажешь мне, где она живёт?

— Вон за той излучиной. Между красным, голубым и фиолетовым кустом. Поймаешь до обеда, приходи к нам за пристань. А если нет — возвращайся домой. Мы всё равно не станем так долго ловить, и скоро сами придём.

Сверчок забыл про усталость и шустрым зайчонком помчался к излучине, которую указал брат, и которую они прошли минуту назад. Когда он скрылся за поворотом, старшие мальчишки дружно расхохотались. Белобрысый спросил:

— И охота тебе всегда его морочить?

— Да он же маленький. Ему это самому весело. Поищет немного, отдохнёт и пойдёт домой. С ним мы бы ещё полчаса шли.

Невысокий широкий мальчик с каштановыми волосами с сомнением протянул:

— Не заблудится?

— Да ну! Это же Сверчок. Он дорогу находить почище меня умеет. Схватывает всё налету. Когда на рынок идём, понимает всех торговцев: кто о чём толкует, на каком бы языке не говорили. Даже тех, что из самой Илку́рии приехали. Точно не пропадёт.

Белобрысый сверкнул акуратными ровными зубами и немного насмешливо сказал:

— Ну, раз ты спокоен за свои уши, идём. Зато теперь можно со старого моста ловить!

Все четверо, не оглядываясь на поворот, за которым скрылся Сверчок, отправились дальше. Теперь им не приходилось ждать маленького мальчика, и они отмеряли пространство своими длинными ногами раза в три быстрее.

***

Сверчок тем временем бежал вприпрыжку. Будто торопился найти аломру и нагнать старших мальчишек прежде, чем они успеют расположиться с удочками за пристанью. Наконец, он достиг пятачка, где все три вида кустарников росли недалеко друг от друга. Он замедлился, переводя дыхание, и широко распахнутыми глазами озирался по сторонам. Он словно бродил в лабиринте с красными, голубыми и фиолетовыми стенами. В ветвях трещали, свистели и щёлкали невидимые птицы. Вдруг из-под ног вспорхнула одна из них… Мальчик замер. Ему показалось, что в кроне ближайшего кустарника скрылось красно-голубое оперение с фиолетовыми крапинами. Он осторожно подкрался поближе и заглянул снизу вверх меж ветвей.

— Показалось.

Мальчик разочарованно выпрямился и снова обвёл взглядом ближайшие кусты. Там, где тропинка делала изгиб и убегала в густую дымчато-голубую крону, мелькнули яркие жёлтые искры. Сверчок радостно вскрикнул и побежал туда. Красные, зелёные, фиолетовые искры попеременно мелькали то тут, то там. Он нёсся за ними, иногда выкрикивая: “Аломра, стой! Подожди!”, когда свечение появлялось слишком далеко. Но искры словно ждали, пока мальчик приблизится, и лишь затем мерцали в следующей точке. Он бежал так, забыв о времени. Дорога то круто шла в гору, то спускалась вниз. Наконец, искры замерли в центре большой поляны и рассыпались.

Сверчок, запыхавшись, приблизился к тому месту, где яркие огоньки блеснули в последний раз, и огляделся. Солнце стояло уже высоко. Оно отвесно светило вниз сквозь почти непроницаемые кроны высоких деревьев. Толстые стволы были покрыты гладкой матово-серой корой. Из-за скудости света трава не росла под ними. Сверчок поёжился. Он никогда не был здесь. Мальчик обернулся назад, словно стараясь понять, откуда пришёл. Он глубоко и порывисто вздохнул несколько раз. Позвал:

— Аломра! — и громче. — Аломра!

Огоньки не загорались больше. Сзади раздался густой смех. Мальчик резко обернулся. К нему бесшумно по голой земле шёл высокий смуглый мужчина с окладистой бородой. Он произнёс по-лурийски:

— Привет.

Сверчок не отозвался. Только глядел широко распахнутыми яркими глазами и медленно отступал назад. Мужчина опять засмеялся.

— Ты как будто язык проглотил. А на рынке так бойко убеждал моего знакомого по-лурийски, что две корзины фиников не могут стоить столько.

Мальчик ответил на своём родном языке: “Здравствуйте”, продолжая отступать назад, осторожно огибая спиной стволы деревьев и переступая через корни, словно видел их. Незнакомец усмехнулся, продолжая медленно наступать, и говоря дальше по-лурийски:

— Не хочешь, значит, менять язык. Что ж, умно. Ты славный воспитанный мальчик. Я не ошибся, ты прекрасно подходишь.

Он, улыбаясь, двигался вперёд. Расстояние между ним и мальчиком всё сокращалось.

— Зовут тебя как?

— Сверчок.

— Не-ет, я имею в виду настоящее имя.

— Оно настоящее. Брат меня так называет.

— Родители должны были учить тебя, что врать нехорошо, — он нахмурился. — Или ты имени своего не знаешь? Вроде бы не настолько маленький.

— Знаю.

— Ну так говори!

— Сверчок.

— Тьфу ты! Ну да ладно. Вы, э́нневи, довольно странные, ни на кого не похожи. Сверчок, так сверчок. Грихи́мри, значит.

— Нет, просто Сверчок.

— Ну так сверчок — это грихимри. Верно?

Мальчик побледнел, несмотря на загар, и всё медленнее перемещался назад. Мужчина властно и гулко сказал:

— Отвечай.

Мальчик еле шепнул:

— Верно.

— Повтори, что я сказал.

— Сверчок — это грихимри.

Он тяжело сел на землю. В бирюзовых глазах стояли слёзы.

— Как тебя тогда зовут?

— Грихимри.

Мужчина хлопнул в ладоши. Вокруг снова заплясали голубые, красные, жёлтые, зелёные, фиолетовые огни. Он поднял бесчувственного мальчика и быстро двинулся между серыми огромными стволами, похожими на исполинские колонны.

***

Солнце клонилось к закату, когда Бану с друзьями, шумные, улыбающиеся и мокроволосые, вошли в деревню с полными вёдрами рыбы. Двое из них свернули к ближайшему дому, и дальше Бану отправился вдвоём с белобрысым приятелем. Вдалеке он завидел свой дом, и то, как мать развешивает бельё во дворе. Она заметила его и замерла, вглядываясь. Бану замедлился и перестал улыбаться. Белобрысый спросил:

— Думаешь, Сверчок уже вернулся?

— Должен был.

— Ладно, я пошёл.

Бану шёл к дому на трясущихся ногах. Мать глядела на него, сдвинув брови и открыв рот. Она медленно вытерла руки о красный передник.

— Бану! Разве Лали́ не с тобой?

Он хотел крикнуть в ответ, но не мог. Казалось, волосы шевелятся на затылке. Огромным усилием он выдавил из себя:

— Я отправил его домой…

Мать уронила руки вдоль тела. Из сарая выглянул отец. Он молча посмотрел на сына, который, приближаясь к дому, то краснел, то бледнел, и не мог нормально вздохнуть. Зная, какой ответ он получит, Бану всё же спросил:

— Он не дома?

Мать закрыла рот рукой и заплакала. Ведро выскользнуло из загорелых узловатых пальцев и гулко стукнулось о землю, расплёскивая воду и толстых карасей. Отец молча вышел из сарая, и не глядя на сына, отправился за ворота. Бану двинулся было следом, но отец, не оборачиваясь, крикнул:

— Не ходи со мной! Говорят, колдуны с перевала Карáмчи сюда добрались.

Бану пожалел, что отец не ругал его и даже не отвесил затрещину. Мальчик молча собрал рыбу, включая самого большого карася, которого поймали на этой рыбалке. Стараясь не глядеть на мать он прошмыгнул в сарай. На синие глаза Бану навернулась горячая удушливая пелена. Он никогда так не плакал, пока был ребёнком.