афера, анконтин и алиби - part 2.
.Шаг — его облизывают кислотно-розовые софиты, неоновые огни, скребут по глазницам. Музыка бьёт в перепонки, заседает в самую голову, как паразит, как то, что позже не выведешь.
Невольно вспоминается цветастый выродок. Тоже зараза своеобразная.
Нам-гю берет дрожь в такт битов — что-то там про Лос-Анджелес и бабки. Шаг — чьи-то руки взлетают и приземляются на его щеки, талию, взмокшую шею — как они сами. Он морщится, смахивает липкие ладони, словно бюллетени в метро, ноги вязнут в толпе, будто в кофейной гуще.
В голове одна выверенная цель: подкинуть пакетик, задобрить, спереть у мажора самые сливки с кошелька.
На слух — пятиклассник справится. На деле же — дай бог соскребут с пола по частям.
Он прет сквозь пляшущие тела, пинает, точно дворняг в подворотне. Ткань липнет к коже, температура, кажется, взвинчена до сорока. Ему визжат что-то в след, что-то про "красивый зад" и "за мой счёт". Размечтались.
Нам-гю тычет факи в ответку, кому — непонятно. Похуй на субординацию, правила, приличия, здесь — оперись на крепкое плечо и дай бог не зачухают в дальнем уголке. Он множится в битых стеклах, в них отражаются туалетные стоны, шлепки, крики — Нам-гю слышит каждый, запоминает, как улики.
Был бы рядом Танос — подцепил пол клуба и вылил на себя треть бара. Придурок.
На нём уже так много отпечатков, что он перестаёт чувствовать собственное тело.
На ягодицу ложится очередная рука — потная, слишком мягкая, чтобы быть приятной. Словно сырое мясо. Кончиками ведёт по тощему позвонку, следит грязь, ползет ниже, куда-то на грань ремня и туда, где начинается стыд.
Нам-гю замирает: не в стрипухе же, вроде. Только собирается плюнуть в рожу гаду, как собственные хмурые брови сменяются на улыбочку: заказной клиент нашелся. Вот, прямо перед ним. И искать не пришлось.
И знал бы Нам-гю, что на том удача исчерпалась — свалил бы, сверкая пятками.
Но судьба-сучка оказалась таковой: спонтанной и поганой.
Руку все же отдергивает — мягко, с натянутым лицом. Вот-вот кожа пойдет трещинами — потерпит. Бабло платят не хилое.
Он из принципов никого по фамилии отчеству не зовёт, потому мажора прозвал "потный".
А лучше бы он и дальше вел диалог вслепую: личико у мажора слишком кривое, замыленное, глаза врознь с бровями, лоб блестит то-ли от прожекторов, то ли сам по себе. Хочется убежать, прикипеть к туалету, его точно стошнит.
Нам-гю манерно сдувает с себя невидимые пылинки, поджимает сухие губы, смотрит прямо в раскосые глаза потного. Заставляет себя открыть рот:
—вы ведь...—запинается, параллельно ища в кармане памятку, —Ли... Ли Джинхо?
Ладно, плюс на карте видеть приятнее, а трахаться с этим куском сала у него точно не в приоритете.
Потный молчит, сука, будто партизан. То ли жир мешает, то ли нанюхался так, что не соображает ни-хре-на. Только молча кивает, туша растерзанный косяк в ежиках таких же.
Проехали. Пока терпимо. Потный еле-еле укладывает ногу на ногу, складывая руки в замочек. Немо трясет головой, указывает Нам-гю, мол, сядь обок. А у Нам-гю котелок ещё варит — плюхается в кресло напротив, слегка съежившись. Важную шишку состроить не получится.
Мажор хмыкает, заводит треп первым:
—сколько торгуешь? Давно тебя, птенчика, запрягли? —хрипит с придыханием, а Нам-гю только и молится, чтоб уебку поскорее заткнули рот чем-нибудь потяжелее.
Какой. Мать его. Птенчик.
Ему хочется запустить стаканом в потного прямо с места, не целясь, но сдерживается.
—кхм, я не могу разглашать личную информацию, — выдавливает. Зубы трещат, челюсть летит ходуном, пора бы снова подсесть на пилюли.
А у потного лицо, блять, не читаемое: только по прыщам и читай.
Он, кряхтя и пыхтя, тужится, потягиваясь к заднему карману брюк — выуживает пару десятков тысяч вон, купюрки мелкие, словно тетрадные огрызки. Показательно трясет стопочкой, со всей спесью швыряет в глянец стола и выпендривается:
—а за дополнительную плату?
Нам-гю сидит на жопе ровно, невзначай пялится на предложенные гроши — дай бог на приличные сигары да хватит. Так, как плевок в банку. Потому откровенно смеется, прыская:
—мне эта мелочь как собаке пятая нога, —язвит, заглядывая во внутренний кармашек косухи, —у нас система простая.
Бегло вытаскивает зиплок, со всей дури запускает поверх жалких купюр — не глядя, как само собой разумеющееся, даже не прикрывает. А что прикрывать — нарики есть нарики, а Нам-гю от этого ни лучше, ни хуже.
Дразнится, так же вальяжно кивает к пакетику. И улыбается, паскуда этакая. Как учили — гадко, зубоскаля, чтоб вот-вот пена из рта пошла.
—товар. А потом и посмотрим. Глядишь — повезет.
Потный с такой наглости впадает в откровенный ступор: губы жует, взглядом стреляет куда угодно, лишь бы не на смазливую лыбу напротив. Но все же намек улавливает: тянется к столику, чуть с кресла не кувыркаясь, вслепую загребает пакетик и пару купюр, мол, остаток на оплату.
И тут-то Нам-гю вроде и рад слинять по-быстрому, но хочешь не хочешь — придется к потному клеиться. Таков устав, принципы железные, а вот нервы нет — дело дали, вот и пиздуй вперёд и с песней. Словно приговор ко лбу пригвоздили, так и ходи как козел отпущения.
Нам-гю, сворачивая бумажки в карман, украдкой пересаживается ближе — на соседнее, изначально предложенное место. Строит хитренькие глазки, чуть ли не мурлычет:
—а чего спрашивали? Опытный ли? —голову клонит вбок, цепляя со стола шот наугад, но не отпивает, —смотря где.
Вертит в ладонях приторное заляпанное месиво — наверняка потный уже успел слюней напускать. От одной мысли потряхивает, а перспектива бегать от ментов с Таносом становится как никогда приятной — куда лучше, чем сейчас чуть ли не лезть к клиенту в трусы.
В душу.
Ага.
Щеки потного рвутся в довольной улыбке, словно девчонка пропуск в белье сует. Усаживается, якобы, по-важному, жестикулирует.
—ну, мало ли. А вдруг — лучше всякой телки окажешься, —облизывает пересохшие губы, —в деньгах вопроса нет.
Подмигивает, ещё мерзотно так, скривя пол лица. То ли инсульт у мужика, не поймёшь.
А Нам-гю только и остаётся сжимать кулаки да мечтать, чтоб козел поскорее обнюхался до полусмерти и сгнил на этом ебучем диване.
Уши со сладких речей гудят, словно внутрь запихнули оголенный провод, краткое замыкание. Нам-гю почти зеленеет, но через себя все же переступает: тянется ближе, до предела, ведёт пальчиком по чужой груди (дай бог, это вообще она), жрет рассудок. Хочет свести с ума мажора, чтоб с бреду все бабки и отдал точно в руки.
Нам-гю так не тошнило даже на ломках.
Он знает, что выглядит, наверное, пиздец тупо. Но таким пузотрясам что не затирай — возьмут и не подавятся. Мажор смотрит завороженно, словно чудо показали, дышит равно. Фу.
Все, нахуй. Нам-гю не резиновый и рвотные рефлексы у него, благо, на месте.
Конечная приходит, когда потный тянется влажной ладонью к лицу напротив, смахивает смоляную прядь — небрежно, будто вошь. Задерживается у щеки, обнажает жёлтые зубы.
Не, так дело не пойдет.
—слушай, во рту сушняк, —Нам-гю резко отлетает, будто ошпаренный, глядит на уже пустые рюмки, —закажешь выпить?
Тут-же фантомно хлопает себя по лбу — хер потный встанет с места. Но девы встали раком, а жизнь сложилась так, что всё-таки сил у него хватило — чуть ли не подрывается, кидаясь в дальний угол, куда-то к стойке.
Теперь у Нам-гю есть ровно 4 минуты.
Минута — найти кошелек.
Вторая — соскрести себя и монатки.
Третья — найти выход.
Четвертая — свалить, а если повезёт — куда подальше.
А Су-бон тем временем, псина редкостная, ловит ржущие глюки на потолке, серпает манго-малина с привкусом хлорки. В руках чья-то задница, а разбираться особо не хочется, дают — бери.
Пальцы липнут к стакану, лямкам, той же жопе, чьей-то потнющей морде — Чхве показушно вытирает их об джинсу, продолжает невзначай лыбится плывущим стенам.
Мажет конкретно.
Ему этот спектакль на трезвяк смотреть как детский утренник — Нам-гю с потным провозился минут 20, так ещё чуть с прелюдиями не полез. Вроде и умиляешься: тот походит на мышонка потерянного, возьми за шкирку — пискнет и не шелохнется. С другой стороны: вот малышня, ей богу. Соску пририсуй и будет тебе лялька. Танос тихонько ржёт сам себе.
И ржал бы дальше, но в кармане вибрирует — сейчас либо ему дадут хороших люлей, либо Нам-гю покатился в огромную и безвылазную яму.
—Су-бон, паскуда, возьми трубку! —Нам-гю шипит в телефон, засовывая кошелек куда-то вниз.
Он в огромной, безвылазной жопе.
Иначе и не скажешь.
Спереть-то сокровище удалось, да, и дальше бы попрыгал с довольной миной восвояси. Но вот проблема: какой-то утырок другого кастетом отлупасил так, что стену за ними штукатурят третий час. Обогрел на славу: на слуху — прощай ребро и тазобедренная кость.
Выходы перекрыли плотно, каждого второго водят на допросы — не видели ли, как перекачанная туша всыпать кому-то дважды пыталась, и то все два едва ли в яблочко? Оставшийся запас пиздюлей отхватил бетон позади и проходящая мимо потаскуха.
И видит теперь перед собой Нам-гю не бабло, а большущий жирный хер и клетку тюряги. Благо, пока метаморфически. Потому и трезвонит Чхве в психозе, зажавшись у ушатанного угла.
—да сука, возьми трубку! —срывается, перебирая какой-то фантик — иначе ебанется на голову. Ногой бит набивает, глаза скоро разгонятся через орбиту — бегают туда-сюда, будто перед котёнком пёрышком маячат.
И Нам-гю клянётся, что если Су-бон не возьмёт трубку или вдруг не появится у него под подмышкой — выкрутит тварюге голову и приправит крысой.
Той же блядской крысой.
—скучал? —задорно сзади.
Сердце пропускает удар, Нам-гю вертится назад — Су-бон, лукавая скотина, улыбается так, словно сахара нажрался.
Нам-гю только заносит руку, чтоб влепить ему крепкую затрещину, как Чхве ускальзывает куда-то вбок. Склизкая сука. Нам-гю топчется, старается поймать ублюдка за шкирку — тщетно.
—все, все, сдаюсь! —смеется, вскидывая руки в примирительном жесте. Нам-гю слышит, как за чужой щекой путем "хуй пойми как" образовалась конфета. Ну конечно, недоумку только бы сладкого в рот напихать.
Нам-гю сверлит Таноса взглядом, точно отвёрткой, краснеет поминутно — то ли со злости, то ли софиты так лупасят.
—меня вот-вот загребут в тюрягу, а ты ржешь и жрешь леденцы? Серьезно? —выходит недовольные, чем хотелось бы. Он вскидывает бровь, все-таки отсекая Чхве лёгкий щелбан.
Вопрос риторический. А ответ: Су-бон тянется к карману, вытягивает свёрток самокруток и огонек.
Все, пиздец, приплыли. Чхве либо снюхал так, что мама не горюй и заряжай по заднице, либо совсем крышей поехал.
Нам-гю улавливает, как скрепят, трескаются собственные зубы. Но правды ради — выглядят сигары пиздец как вкусно. Сглатывает, а ведь на вид они как мечта, так ещё и мятные поди.
Он уже почти перехватывает, как Танос отдергивает руку. Дразнится, пидорас. Нам-гю почему-то до смеху противно.
—ты меня сигарами будешь задабривать или всё-таки спасешь мою жопу? —предлагает, срываясь на нервные смешки.
Чхве молчит. Захватывает парочку штук из скомканного пергамента, одну заботливо сует Нам-гю в куртку, другую себе в карман — так, на всякий.
—пошли, —сухо, будто уже все за него решил. На деле — да, решил. И решил, честно, на твердую пятерку. Ну, по его мнению.
Он конской хваткой цепляет Нам-гю за кисть, тащит через пляшущий ворох тел куда-то, кажется, в преисподнюю. Пинает чью-то забитую тушу, перепрыгивает через укуренную официантку — Нам-гю запинается, держится за руку всей силой, как бы не хотелось. Болван, что-ли, марафон бежит?
Наконец затаскивает запыханного Нам-гю в обплеваный коридорчик, безымянные слюни на полу ещё не засохли, а лампочка на потолке мигает приступами. Ещё лучше, блять.
—теперь здесь будем играть в "отбери сигару"? —Нам-гю язвит, хотя внутри белый шум: нихуя он не понимает приколы Таноса. Его, лично, в детстве черепом со столом не знакомили, а на седативных он давно.
Су-бон вновь ржёт, ржёт и хватает его за плечи, куда-то подозрительно поглядывая. Куда-то вверх, в угол между стеной и той лампой.
В камеры.
Совсем больной?
—закрой глазки, —слишком интимно. И отчего-то шепот разбивается об перепонки громче, чем вопли за стеной, биты, выхлопные. Будто облепили мокрой пленкой, а сверху только его голос. Его просьба. Его касания горящих щек.
Его губы.
Танос врезается, взгрызается избитыми губами в чужие кровавые, слизывает язвочки, лечит саднящие трещинки. Легонько мажет по краюшкам, сцеловывает испарину — особенно заботливо. Ладонями лезет выше, к скулам, лбу, заводит пальцами за кончики ушей, остаётся отпечатком в чернявых волосах. Купается в прядках, словно играет в простые детские прятки — как-то по-своему аккуратно. Из вредности пару раз дёргает то ли на себя, то ли от — балуется, кретин. Нам-гю чувствует острющие клыки через улыбку. Су-бон ими же и кусается — чтоб ранить то, что давно изтерзано, оставить автограф, словно дурацкую гордость.
Показушник херов.
А Нам-гю ничем не хуже — оба друг друга стоят. Уперся, сука, будто приклеили солдатиком, руки по бокам и ведь даже не окольцует как-нибудь ласково за шею. Только глаза по пять копеек.
Стадия шока проходит, теперь только изредка игриво мажет языком по губам напротив, дразнится, и поцелуй становится со вкусом той самой конфеты, похоже, забытой под гнилой раковиной. Кончиком собирает собственную кровь, чужую катастрофу, ухмылку и ебучие принципы.
Раз Чхве играется — пусть платит по делу.
Нам-гю еле держится, чтоб не заржать, а потом хорошенько втащить кретину — чтоб меру знал. Но пока к нему жмутся — хочется только растянуть ещё хоть чуть-чуть, сорваться, распустить руки в свободное и хлесткое — на чужие плечи, ребра, талию. Куда, сука, угодно, лишь бы держать, лишь бы остаться ожогом и на губах, и в сердце.
И только Нам-гю вскидывает руки, ухватившись за предплечья — Су-бон мигом отлипает, облизываясь будто сытая гадина. Рот блестит, переливается, губы улыбаются следами Нам-гю, а глаза сверкают ещё пуще — вот-вот взорвутся искрами.
—теперь у тебя есть алиби, —Танос хихикает, скользя ладонями с загривка на крепкие плечи.
Нам-гю невольно расплывается в улыбке, теплой, родительской, а перед ним — детсадовец. Глупый, удолбанный вусмерть, самодовольный до жути. И сейчас почему-то хочется забить на все: контракт, работа, крыса, сраный кабинет и все-все ублюдские подколки. Стереть погрызанным ластиком, оставить одно потерянное в поцелуе "люблю".
Он бьёт Чхве по груди, скорее ради виду. На деле — горячие пальцы ведут ниже, куда-то к сердцу.
—ты такой придурок. Очень-очень тупой, —смеется утробно, непривычно низко, будто изнутри прогрели раскаленной плетью. Или же это греет пламя в зрачках напротив — плевать. Пока Су-бон рядом — плевать.
И пока Нам-гю с размаху лепит ему в щеку добротную пощечину — тоже плевать.