Аэд

Не сказать, что Либер Рариус был в каких-то отношениях человеком выдающимся. Среднего роста. Среднего телосложения. Среднего возраста, с ранней сединой в бороде. Волосы тёмные, но не иссиня-чёрные или шоколадно-коричневые, а какого-то обыкновенного усреднённо-тёмного оттенка. Зрение как и у его предков, ушедших в катакомбы Соборной Метрополии, было тоже средним, приходилось носить потресканные древние очки. Голос приятный, но всё же не чарующий бархатисто-низкий, как у возглашателей воли Выхода.

Либер был учителем для юных ожидающих на 741 ярусе. Он умел общаться с ними с той подчёркнутой вежливостью, какая может смутить и иного взрослого. Но уж точно можно сказать, что, хотя свою работу он знал хорошо, выдающимся наставником или сэнсеем Либер Рариус не был.

У него было трое отпрысков, две старшие стали охотницами наружи, младший ещё не избрал своего пути. Жена Либера — Шамма — слыла красавицей и умелицей, но её рассудок был тяжело болен. Она затухала год от года, как иссякшая комбинаторная колба...

Либер склонился над спальным мешком, где уставшая от детской возни жена устроилась на отдых. В протянутой руке Либера была горсть земляных жуков, которые он заботливо очистил от панцирей и пропёк на паровой грелке, добавив несколько пряных кореньев.

— Поешь, милая, — тихо сказал он, — не знаю получились ли в этот раз, но я старался.

Шамма благодарно взглянула на супруга и вяло улыбнулась, сил не было. Либер дождался пока любовь его, поев, уснёт и пошёл ко входу в ярус, где ему нравилось сидеть, равлекаясь двухколодным пасьянсом.

Судя по гигантским песочным часам, висящим над тоннельной аркой, день сыпался к своему завершению. Либер залюбовался причудливыми техногенными многосоставными щипцами, которые вращали часы в полдень и полночь. На всех ярусах такие часы опрокидывались синхронно, хотя, вероятно, с точки зрения физики, должно было происходить какое-то смещение. Либер Рарирус этого не знал, он был учителем чтения.

Либер уже преодолел пик расклада, оставалось лишь доложить несколько карт, когда раздался шум. Либер поднялся с земли. Он стоял на краю провала, где глубоко во тьме переливался негаснущими светильниками Чёртов Бур. Запахло прогорклым маслом и тухлой снедью. Либер почувствовал, как колет в боку.

— Должно быть больная печень расшалилась, — успел подумать он.

В это мгновение старый замурованный тоннель по левую руку от Либера разверзся, как пасть колоссального червя. В стороны полетели куски гранита, щебень и комья чернозёма. Нечто невообразимое, щипящее, зовущее тысячью голосов, бурлящее шумом и зловонным смрадом вырвалось из тоннеля. Нескончаемый поток-хвост — десятки километров вглубь и ввысь, из наружи сюда. Это была Она. И Она готова была обрушиться вниз в шахту Чёртова Бура. Между Ней и надеждой всего человечества стоял только он — Либер Рариус, вежливый учитель чтения в смешных очках.

И Либер запел. Широко раскинув руки, словно загораживая шахту от непобедимого врага, он пел во всю мощь своих лёгких. Глубокое гулкое эхо отражалось от стен, перебирало утробно голос Либера, и Плесень замерла. Одной фальшивой ноты было бы достаточно, чтобы рвануть вперёд и поглотить дерзкого смельчака. И Либер даже если не знал наверняка, чувствовал это всеми внутренностями. Плесень шипела, ядовито брызгая спорами, десятки глоток распахнулись...

плеСень умеет Ждать. у Человека ЗаконЧитСя воЗдух, иССякнут Силы, Человек оШибётСя... и плеСень ринетСя к ниЖним яруСам, где Столько СоЧных, Сладких людиШек, где таитСя их металличеСкая надеЖда, их больШая ЖелеЗка...

Либер исполнил все песни, которые знал, не прерываясь ни на секунду. Текст перетекал в текст, стирая значения слов. Он продолжил молитвами Выходу, превращая речитативы в тягучее, тяжёлое а капелла. Он весь взмок от пота, лицо его побагровело от напряжения, на висках проступили толстые синие вены. В этот момент, заканчивая торжественный тропарь Выхода, Либер понял, что это последнее, на что у него хватит сил. Диафрагма ныла, горло драло от хрипа, это был конец. Сколько прошло времени? Час? Два? Три? Слышат ли его на других ярусах, спешат ли на помощь, прячутся ли в норах? Либер не знал. Плесень придвинула свои многопалые отростки, готовая пожрать человечка целиком. Но Либер допоёт этот тропарь, чего бы это ни стоило!

Закрывши глаза, готовый к смерти, он пел осанну Выходу.

И Выход услышал его.

Громадная шипящая пасть Плесени вдруг стала сиять. Свет пробился красным теплом сквозь веки. Колоссальный зев больше не был чудовищным врагом — это был Он. Либер чувствовал Его спокойную силу, Его благодать.

— Я С ТОБОЙ, НИЧЕГО НЕ БОЙСЯ... — Конечно это было наваждение, иллюзия, последняя вспышка угасающего сознания. Или всё же нет?..

Либер распахнул глаза! Перед его близорукими зрачками побежали вереницы образов, герои, попавшие в другие миры, сражения и союзы, предательства и любовь. За секунду перед ним пронеслись столетия, целые судьбы жителей иных, далёких измерений. И Либер начал свою сагу.

Лёгкие его стали воздушными и сильными, как паруса, диафрагма забилась от мощной вибрации. Сам Выход направлял голос Либера. Сложносоставные эпитеты сами собой встраивались в ритм, создавая поток песнопенного эпоса.

Плесень заёрзала в нетерпении, Ей было тяжело противостоять музыкальной боли. Ещё подождать. Ещё немного. Сейчас он сдастся. Он не может петь вечно. Время остановилось. Либер продолжал петь...

Сквозь толщу пород донёсся гул. Поначалу слабый, едва различимый. И вдруг, вырвавшись на волю, зазвучал во всю мощь раскатистый грохот Расколокола. Где-то обрушился тоннель. Плесень съёжилась от оглушительного перезвона и растягиваясь, как исполинская гусеница, заструилась прочь, шипя от боли и ярости. Либер упал на дрожащую землю яруса, из ушей хлынула липкая гуща, сознание растворилось во мгле.

Либер лежал на тюфяках в медицинском ярусе. Здесь было гораздо чище и светлее, чем он привык. Расторопные Сёстры Выхода сновали тут и там в серых хламидах. Он поднялся и сел. И тут же был сбит обратно младшим сыном, который бросился на него с объятиями. Шамма, спящая рядом, встрепенулась и подошла к нему; долго, не отрываясь, целовала его в усы.

— Что произошло? — Спросил Либер и не услышал своего голоса.

Бесконечная тишина окружала его. Шамма говорила, быстро шевелила губами, беззвучно кричал от радости младший. Либер улыбнулся и заплакал.

К тюфякам подошла седая сухощавая женщина, должно быть врачевательница, протянула ему восковую таблицу.

Либер приблизил её к глазам и прочёл:

"Ты пел двое суток, не прерываясь ни на миг. Метрополия успела эвакуировать всех с нижних ярусов и обратить Расколокол против Плесени. Ты потерял слух от его звона, но твой подвиг не будет забыт. Метрополит уже отдал распоряжение перевести твою семью на нижние ярусы. Вы ни в чём не будете нуждаться."

Либер протянул таблицу Шамме и следил за морщинками боли, которые проступили у неё на лбу. Она отложила таблицу и крепко обняла мужа.

А у Чёртова Бура среди ожидающих плясал безумный старик, талисман Соборной Метрополии — Блаженный. И его нелепые вирши вперемешку с ужимками волновали и смешили толпу:

Либер — аэд — съел жучий паштет!

Всех спас Либер — больной ливер!

Рариус пел — оглохнуть успел!

На всех ярусах Соборной Метрополии синхронно перевернулись огромные песочные часы, знаменуя новый день.