Accidentally | chapter 1

Серое небо за огромным панорамным окном давило на Чонгука сильнее, чем горы отчётов на столе. Сырой ноябрьский вечер подкрадывался незаметно, забирая последние лучи дневного света и в переговорной уже зажглись люминесцентные лампы, отбрасывая на лица коллег болезненно-белый оттенок. Чонгук сидел за своим рабочим местом — узким столом, заставленным мониторами и папками, и чувствовал, как от долгого сидения затекает спина. Каждое движение мышц отдавалось тупой болью, но он не смел разогнуться. В его должности ассистента отдела стратегического планирования было одно негласное правило: ты работаешь до тех пор, пока работает начальник, а начальник, как назло, никогда не уходил раньше восьми.

Часы над дверью методично отсчитывали секунды и Чонгук украдкой поглядывал на них, когда думал, что никто не видит. Ему двадцать четыре, он всего год в этой корпорации, и каждый день здесь как испытание на прочность. Его мир сузился до трёх вещей: бесконечные таблицы Excel, кофе из автомата, который всегда был либо слишком горьким, либо слишком водянистым, и тихий, леденящий душу страх перед кабинетом на пятом этаже.

Кабинетом Ким Тэхена.

Чонгук перевёл взгляд на матовое стекло, отделяющее приёмную от святая святых. За ним угадывался силуэт: высокий, поджарый, с идеально прямой спиной. Тэхен сегодня был в тёмно-синем костюме, который, как знал весь офис, стоил больше, чем месячная зарплата большинства сотрудников. Директор сидел в своём кожаном кресле, склонив голову над каким-то договором, и даже через стекло Чонгук чувствовал его присутствие — тяжёлое, властное, магнетическое.

«Почему я вообще на него смотрю? — в сотый раз спросил себя Чонгук, отводя глаза. — Он же босс. Ему тридцать четыре, у него дочь, он разведён. И он смотрит на людей так, будто видит их насквозь, до самых костей».

Чонгук помнил свою первую встречу с Тэхеном. Месяц назад, когда он только перевёлся в этот отдел, его вызвали на собеседование к финансовому директору. Чонгук тогда наделал кучу ошибок в презентации, дрожал, как осиновый лист, и готов был провалиться сквозь землю. Но Тэхен, вместо того чтобы уволить его на месте, лишь долго и пристально посмотрел на него своими тёмными, бездонными глазами и сказал: «Исправь. Завтра утром». И вышел из кабинета, оставив после себя запах дорогого парфюма с нотами кожи и дерева.

С тех пор Чонгук работал с удвоенной силой, стараясь не попадаться на глаза директору. Но это было невозможно — Тэхен вечно ходил по коридорам, заходил в их открытое пространство, отдавал распоряжения, и каждый раз при его приближении у Чонгука перехватывало дыхание. Он не мог объяснить это чувство. Это был не просто страх. В нём примешивалось что-то ещё странное, щемящее, похожее на то, как в школьные годы он тайно влюблялся в учительницу музыки. Только сейчас объект был мужчиной, старше его на целое десятилетие, и абсолютно недосягаемым.

«Идиот, — мысленно выругал он себя, тыкая пальцем в клавиатуру. — Прекрати. Работай. Думай о квартальном отчёте».

Он заставил себя сосредоточиться на цифрах. Строки сливались, но он впивался в них взглядом, стараясь не замечать, как шум в офисе постепенно стихает. Кто-то из коллег уже начал собираться, зашуршали куртки, застучали каблуки. Чонгук взглянул на часы: половина седьмого. Обычно в это время он уже был в автобусе, но сегодня его начальник отделения попросил доделать сводку и теперь Чонгук ждал, когда таймер на экране покажет загрузку данных.

Он потянулся, разминая затёкшую шею, и вдруг уловил странный звук.

Из приёмной, что находилась в двух шагах от его стола, донёсся мелодичный звон — тонкий, звенящий, как колокольчик. Сначала Чонгук подумал, что это чей-то телефон, но звук повторился, и в нём послышался детский голосок. Девочка напевала что-то неразборчивое, но очень милое, сбиваясь и начиная заново.

Чонгук нахмурился. Ребёнок в офисе? В приёмной к директору? Это было настолько невероятно, что он решил, будто у него начались галлюцинации от недостатка сна. Он осторожно привстал, выглянул из-за монитора, и сердце его пропустило удар.

На белом кожаном диване, который обычно занимали солидные партнёры и важные гости, сидела маленькая девочка. Ей было на вид лет пять, не больше. На ней было ярко-розовое платье в белый горошек, поверх которого небрежно накинут огромный бежевый кардиган — явно с чужого плеча, скорее всего, отцовский. Волосы, заплетённые в две короткие косички, растрепались, и одна прядь выбилась набок, придавая девочке забавный, чуть небрежный вид. На коленях у неё лежал лист бумаги, и она сосредоточенно водила по нему единственным жёлтым карандашом, периодически поднимая голову и поглядывая на матовую дверь кабинета.

Девочка выглядела потерянной. Её кукольное лицо с пухлыми щёчками было нахмурено, нижняя губа слегка дрожала, а в огромных глазах, поразительно знакомых, плескалась смесь страха и нетерпения. Чонгук мгновенно узнал эти глаза — такие же тёмные, глубокие, с длинными ресницами. Это были глаза Ким Тэхена.

«Дочь, — осенило Чонгука. — Его дочь. Союн, кажется».

Он слышал краем уха, что у директора есть ребёнок, но никогда не видел её. В корпоративных слухах говорили, что Тэхен развёлся два года назад, и бывшая супруга уехала за границу, оставив ему дочь. Тэхен никогда не говорил о семье, никогда не приводил ребёнка в офис. Но сегодня, судя по всему, случилось что-то экстренное.

Чонгук смотрел на Союн, и в груди у него разрасталось странное, щемящее чувство. Она была такой маленькой, такой беззащитной в этом холодном, стерильном пространстве, где пахло бумагой и кофе, а взрослые дяди и тёти ходили мимо, не обращая на неё внимания. Она сидела одна, с одним-единственным жёлтым карандашом, и пыталась развлечь себя сама.

«Ей скучно, — понял Чонгук. — Она испугана. Почему никто не поможет ей?»

Он заколебался. С одной стороны, подходить к дочери начальника было страшновато — Тэхен мог неправильно истолковать его намерения, заподозрить в фамильярности или, хуже того, в том, что он пытается подлизаться. С другой стороны, Чонгук не мог смотреть на эту кроху, которая вот-вот заплачет, и оставаться безучастным. У него самого был младший брат, и он помнил, как трудно маленьким детям сидеть на месте, когда всё вокруг чужое и непонятное.

Он встал из-за стола, стараясь не скрипеть креслом и сделал несколько шагов к дивану. Союн подняла голову, услышав его шаги, и их взгляды встретились. Чонгук заметил, как она напряглась, сжалась в комочек, но в её глазах не было враждебности — только любопытство, смешанное с осторожностью.

— Привет, — сказал Чонгук как можно мягче, садясь на корточки перед диваном, чтобы оказаться с ней на одном уровне. — Ты потерялась?

Девочка помедлила, разглядывая его. Затем её губы тронула лёгкая, почти застенчивая улыбка.

— Я не потерялась, — ответила она с важностью, которую трудно было ожидать от такого ребёнка. — Я Союн. Мой папа работает здесь. Он сегодня забыл, что няня заболела, и забрал меня с собой. Но я не шумлю, правда! Я тихо сижу.

Она произнесла это так искренне, с такой попыткой быть взрослой и ответственной, что у Чонгука сжалось сердце. Он представил, как Тэхен, этот ледяной, безупречный директор в панике собирает дочь, ищет, кому её оставить, не находит и привозит сюда, надеясь, что она просидит тихо в приёмной, пока он закончит дела. И она сидит. Она старается. Она не плачет. Но видно, что ей тяжело.

— Понятно, — Чонгук улыбнулся, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. — Я — Чонгук. Я работаю здесь, за тем столом. Твой папа, наверное, очень занят, да? Скучно одной сидеть?

Союн кивнула, и её взгляд на мгновение стал влажным.

— Здесь страшно, — прошептала она. — Все стены прозрачные, и дяди такие строгие. Они на меня смотрели, но никто не улыбнулся. Я хотела нарисовать цветочек, но у меня только один жёлтый карандаш. А я хотела солнышко, чтобы стало теплее.

Она указала пальчиком на лист бумаги, и Чонгук увидел бледное жёлтое пятно, вокруг которого были хаотичные штрихи. Она пыталась изобразить солнце, но без других цветов у неё ничего не получалось, и это расстраивало её.

— Можно, я нарисую тебе солнышко? — вырвалось у Чонгука прежде, чем он успел подумать. Он удивился собственной смелости, но назад пути уже не было. — Я немного умею. Если ты, конечно, не против.

Глаза Союн загорелись, как две маленькие звезды. Она энергично закивала и подвинулась на диване, освобождая ему место. Чонгук на мгновение замер, осознавая, что он сейчас делает. Он сидит рядом с дочерью своего босса, на диване в приёмной, и собирается рисовать с ней. Если Тэхен выйдет и увидит это... Чонгук сглотнул, но взгляд Союн был настолько доверчивым, что он не мог отказаться.

Он сел, чувствуя, как мягкая кожа дивана прогибается под его весом. Взял жёлтый карандаш, который она протянула, и начал выводить ровный круг аккуратно, стараясь, чтобы он получился идеальным.

— Сначала рисуем середину, — тихо проговорил он. — Большой, тёплый круг. А теперь от него будем рисовать лучики. Хочешь, сделаем ему улыбку? Чтобы он улыбался тебе.

Союн прижалась к его плечу, и Чонгук почувствовал её тепло. От неё пахло детским шампунем с клубникой и немного шоколадом — наверное, съела конфету по дороге. Она смотрела на его пальцы с таким восторгом, будто он творил магию, и каждый его штрих вызывал у неё тихий, восхищённый вздох.

— Здорово, — прошептала она. — А ты моего папу знаешь?

Чонгук замер. Вопрос застал его врасплох. Он перевёл взгляд на кабинет, где за стеклом всё так же сидел Тэхен, погружённый в работу.

— Ну... — Чонгук сглотнул, чувствуя, как внутри поднимается волна неловкости. — Все знают твоего папу. Он очень умный, строгий... Он директор.

— Да, он строгий, — согласилась Союн, и в её голосе послышалась вдруг взрослая нотка. — Он грустный. Он раньше тоже рисовал со мной. Мы вместе рисовали домики, и он смеялся. А теперь не рисует. Говорит, что устал и что я должна быть умницей и не мешать ему.

Чонгук почувствовал острый, болезненный укол где-то в груди. Он посмотрел на Союн, на её серьёзное личико, и представил Тэхена — сильного, стального человека, который остался один с маленькой дочерью, развалившимся браком и кучей работы. Конечно, он устал. Конечно, у него не осталось сил на рисунки и игры. Но девочка скучала по этому. Она ждала его внимания.

— Может быть, ему просто нужно, чтобы кто-то помог ему вспомнить, как это весело, — мягко сказал Чонгук, не зная, говорит ли он это Союн или самому себе. — Давай-ка дорисуем солнышко. Сделаем ему глазки, чтобы оно могло видеть, как ты радуешься.

Он быстро, но аккуратно добавил точки-глаза, изогнул улыбку и нарисовал румянец на щеках. Союн захлопала в ладоши, когда солнце приобрело живое, почти одушевлённое выражение.

— Оно тёплое, — сказала она. — Как ты. А почему у тебя лицо красное? Ты заболел?

Чонгук моргнул. Он не заметил, как покраснел, но теперь почувствовал, что щёки горят. От неё, от Союн, исходило столько непосредственности, что он сам становился ребёнком. Он вдруг понял, что давно не чувствовал себя так легко. В его жизни, полной суеты и стресса, не было места простоте. Но здесь, рядом с этой девочкой, он мог забыться.

— Мне просто жарко, — пробормотал он, отводя взгляд. — В офисе слишком душно. Давай-ка ещё нарисуем домик, чтобы солнышку было, где жить?

Союн кивнула, пододвигая к нему листок. Теперь она взяла на себя инициативу: показывала, какие должны быть окна, спорила о цвете крыши, она хотела красную, а Чонгук предложил синюю — в итоге сделали фиолетовую и звонко смеялась, когда Чонгук изобразил кривую трубу, из которой валил дым.

Они просидели так, наверное, около пятнадцати минут. Чонгук потерял счёт времени. Он не слышал офисного гула, не думал об отчётах. Он видел только широко распахнутые глаза Союн, её улыбку, чувствовал, как она доверчиво прижимается к нему, и в груди у него разливалось странное, непривычное тепло.

И в этот момент он не услышал, как открылась дверь кабинета. Не услышал шагов по ковровому покрытию. Но он почувствовал, как воздух в комнате изменился — стал плотнее, холоднее. Чонгук поднял голову и встретился взглядом с Тэхеном.

Директор стоял в проёме двери, в одном пиджаке, без верхней одежды. В одной руке он держал портфель, в другой небольшой бумажный пакет. Его лицо было непроницаемым, как всегда, но что-то в его глазах изменилось. В них больше не было той холодной, далёкой стали. В них плескалось удивление — чистое, незащищённое, и ещё что-то, что Чонгук не мог описать.

Тэхен смотрел на них. На свою дочь, прижавшуюся к чужому молодому человеку. На рисунок, который они держали вдвоём. На улыбку, которая ещё не сошла с лица Союн.

— Папа! — Союн вскрикнула, соскакивая с дивана, и в три шага оказалась рядом с отцом. — Смотри, какой дядя Чонгук! Он нарисовал мне солнышко! И домик! У него очень тёплые руки, и он смешной, и он научил меня делать лучики!

Она тянула его за руку, показывая рисунок. Тэхен медленно перевёл взгляд с дочери на Чонгука. Тот вскочил с дивана, чувствуя, как лицо заливается краской, и начал лихорадочно поправлять пиджак, попутно пытаясь пригладить волосы, которые, должно быть, растрепались.

— Извините, господин Ким, — выпалил Чонгук, опуская голову. — Я просто... она сидела одна, ей было скучно. Я не хотел вмешиваться, я только хотел, чтобы ей было не так одиноко. Простите меня.

Голос его дрожал. Он боялся, что Тэхен разозлится, что он нарушил субординацию, что его уволят. Сердце бешено колотилось, и он не смел поднять глаз.

Тишина длилась целую вечность. Затем Тэхен сделал шаг вперёд. Чонгук слышал его приближение — мягкое, кошачье, и невольно вздрогнул, ожидая окрика или выговора.

Но вместо этого раздался тихий, низкий голос, в котором не было гнева:

— Она сидела тихо.

Чонгук поднял глаза. Тэхен стоял в двух шагах от него, глядя прямо на него и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на усталую благодарность.

— Она редко сидит тихо с незнакомыми людьми, — продолжил Тэхен и его голос чуть смягчился. — Ты не должен был брать на себя эту работу. Но... спасибо.

Слово «спасибо» упало в тишине приёмной, как капля воды в раскалённый песок. Чонгук не поверил своим ушам. Тэхен, сам Тэхен, только что поблагодарил его. Обычного ассистента, который год назад боялся даже подойти к его кабинету.

— Это не работа, — вырвалось у Чонгука. Он удивился собственной смелости, но слова уже сорвались с губ. — Мне... мне было приятно с ней посидеть. Она замечательная.

Он сказал это и тут же испугался, что пересолил. Но Тэхен, вместо того чтобы нахмуриться, лишь чуть прищурился, изучая его. Этот взгляд был как рентген пронизывающий, цепкий, и Чонгук чувствовал, как внутри всё сжимается от волнения.

— Союн, — сказал Тэхен, не отрывая взгляда от Чонгука, — собирайся. Мы уезжаем.

Союн закивала, подбежала к дивану и вдруг схватила рисунок с солнышком. Она поднесла его к Чонгуку и протянула ему.

— Держи, — сказала она, и её голос звучал неожиданно серьёзно. — Это тебе на память, чтобы ты не забыл, что я здесь была. И чтобы у тебя всегда было солнышко, даже когда пасмурно.

Чонгук принял листок дрожащими руками. Он смотрел на этот детский рисунок, на кривое, но такое тёплое солнце, и чувствовал, как к глазам подступают слёзы. Откуда в этом ребёнке столько мудрости? Почему она отдала ему самое ценное, то, что они создали вместе?

— Спасибо, Союн, — сказал он хрипло. — Я запомню. Я никогда его не выброшу.

Тэхен молча наблюдал за этой сценой. На его лице не было ни тени улыбки, но морщинка между бровей, которая обычно появлялась, когда он был раздражён, исчезла. Он смотрел, как его дочь отдаёт рисунок этому молодому человеку, как тот берёт его с трепетом, и в груди у него что-то дрогнуло.

«Он не притворяется, — подумал Тэхен. — Он правда рад. Он не пытается подлизаться. Он просто... хороший».

— Ты остаёшься допоздна? — спросил Тэхен, прерывая затянувшееся молчание.

Чонгук вздрогнул и перевёл взгляд на него.

— Н-нет. Я уже собирался. Отчёт загрузился, я только хотел выключить компьютер.

— Жди внизу, у выхода, — бросил Тэхен и не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл к лифту, ведя за руку Союн. Девочка, уже стоя на пороге лифта, обернулась и помахала Чонгуку маленькой ладошкой. Тот автоматически помахал в ответ, держа в другой руке рисунок.

Лифт закрылся и Чонгук остался стоять в пустой приёмной, оглушённый тем, что только что произошло.

«Жди внизу? — эхом отозвалось у него в голове. — Зачем? Он что, правда хочет меня подвезти? Это же безумие...»

Он механически вернулся к столу, выключил компьютер, накинул пальто и сунул рисунок в папку с документами, чтобы не помять. Выходя из офиса, он чувствовал, как ватные ноги несут его к лифту. Мысли путались. Он снова и снова прокручивал в голове лицо Тэхена, его удивление, его тихое «спасибо», его приказ ждать внизу.

А в лифте тем временем Тэхен прикрыл глаза и прислонился к холодной зеркальной стене. Союн держала его за руку и тихо напевала мелодию, которую, наверное, сочинила сама.

— Пап, — сказала она, дёргая его за рукав. — А дядя Чонгук придёт к нам домой?

Тэхен не открыл глаз. Он чувствовал тупую боль в висках — результат долгого дня, постоянного напряжения, и внезапно нахлынувшего чувства, которого он не хотел признавать.

— Зачем? — спросил он хрипло.

— Он же умеет рисовать солнышко, — совершенно серьёзно ответила Союн. — А у тебя нет солнышка. Я хочу, чтобы у тебя было солнышко.

Тэхен открыл глаза и посмотрел на отражение дочери в зеркале. Она смотрела на него снизу вверх такими же тёмными, бездонными глазами, как у него самого и в её взгляде была любовь, чистая и безусловная, от которой у Тэхена защипало в глазах.

Он не ответил. Лифт мягко остановился на первом этаже. Двери открылись, и в вестибюле он увидел Чонгука, тот стоял у стеклянной двери, слегка сутулясь и смотрел на улицу, где уже зажглись фонари.

Тэхен вышел из лифта и Чонгук обернулся. Их взгляды встретились и Чонгук вновь покраснел.

— Я же сказал садись, — коротко бросил Тэхен, направляясь к выходу на парковку. — Здесь не ловят такси в такое время, а автобусы ходят редко.

Чонгук открыл было рот, чтобы возразить, что он может дойти пешком, но слова застряли в горле. Он молча последовал за директором, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.

Машина — чёрный «Мерседес» — блестела под светом ламп. Тэхен открыл заднюю дверцу, посадил Союн в детское кресло, а затем обернулся к Чонгуку и указал на переднее пассажирское сиденье.

— Садись спереди. Не люблю чувствовать себя водителем такси.

Чонгук послушно сел, чувствуя запах дорогого салона: кожа, полироль, и лёгкий, едва уловимый парфюм Тэхена. Он пристегнулся, не зная, куда деть руки.

Машина плавно выехала с парковки. За окнами проплывали огни ночного города. Союн что-то тихо напевала сзади, а Тэхен молча вёл машину, сосредоточенно глядя на дорогу.

Чонгук украдкой взглянул на него. Профиль Тэхена был идеальным: острые скулы, прямой нос, чёткая линия челюсти. На висках пробивалась лёгкая седина, которая только добавляла ему благородства. Он выглядел усталым, но в его позе чувствовалась внутренняя сила.

— Дядя Чонгук, — вдруг раздался голос Союн из-за спины. — А завтра ты снова придёшь в офис? И нарисуешь мне цветочек?

Чонгук вздрогнул и обернулся. Союн смотрела на него с надеждой. Он перевёл взгляд на Тэхена, тот по-прежнему смотрел на дорогу, но Чонгук заметил, как его пальцы чуть сжали руль.

— Если твой папа не будет против, — тихо ответил Чонгук, чувствуя, как слова даются ему с трудом. — Если он разрешит...

Тэхен молчал. В салоне повисла тишина, нарушаемая только мягким шумом двигателя. Чонгук уже хотел сказать, что это была шутка, но Тэхен неожиданно повернул голову и посмотрел на него быстро, одним коротким взглядом.

— Посмотрим, — сказал он, и в его голосе промелькнуло что-то странное, почти тёплое.

Чонгук замер, не в силах произнести ни слова. Он смотрел на дорогу, на огни фар, на отражение своих мыслей в стекле, и чувствовал, что мир вокруг него изменился. Что эта случайная встреча с девочкой, с рисунком, с этим водителем, который смотрел на него так, будто хотел разгадать тайну – не была случайностью.

Машина остановилась у его дома. Чонгук вышел, поблагодарил и направился к подъезду. Он обернулся только один раз и увидел, как Тэхен, приоткрыв окно, слегка кивнул ему.

А затем чёрный «Мерседес» растворился в ночи.

Чонгук стоял у двери, сжимая в руке рисунок с солнышком, и знал, что завтра он снова пойдёт в офис с замиранием сердца. Что теперь ему будет страшно не только из-за работы, но и из-за чувств, которые он не смел признать даже себе.

А Тэхен, ведя машину обратно, смотрел в зеркало заднего вида на пустое пассажирское сиденье и думал о том, как Союн светилась рядом с этим мальчишкой. И как сам он, вопреки здравому смыслу, захотел увидеть его снова.

Случайность перестала быть случайностью.